Холодный дом

Вот ещё шарада, которую предстоит разгадать. Но вначале вытащить Пафнутия.

Слабый отсвет прикрытого фонаря ротмистр различил, едва свернул в ту самую анфиладу. Ещё через мгновение услыхал бессвязное бормотание Еремея Тихого. Бомбист, по всей видимости, молился, но такой скороговоркой, что половину слов не разобрать. Ну, ничего удивительного. В заброшенном доме стоят такие вопли, хоть святых выноси.

Бормотание Еремея становилось всё громче, но никаких других звуков.

Вот и комната длиной анфилады, где ротмистр оставил помощника сторожить арестованного.

Семинарист-социалист полусидел, привалившись спиной к стене, истово крестился, смотрел в пустой угол и бормотал:

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Мещеряков постоял перед ним. Помахал рукой. Хоть бы что. Крепко зажмурившись, Тихий повторял слова молитвы и ничто не могло его отвлечь.

Покачав головой, стукнул без всякой жалости по больной ноге.

Не сильно, но Еремею хватило. Он жалобно ойкнул и открыл глаза.

— Это вы, господин ищейка? — проговорил он, но к удивлению Мещерякова с облегчением.

— Ты кого ждал?

— Тех, чьё имя — Легион.

— Однако... Где Пафнутий?

— Нет его, — всхлипнул Еремей.

— Как это — нет?

— Утащила... — одними губами прошептал Тихий и трижды перекрестился.

— Ты что плетёшь? — Мещеряков присел на корточки. — Ты умом не тронулся часом?

— Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.

.. — Снова зачастил бомбист. — Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

— Я сейчас тебе такие «Блаженства» устрою! — зарычал, не выдержав, жандарм. — Изволь отвечать на вопросы! — Выстрелил в стену поверх головы арестованного. Куски штукатурки посыпались на волосы Еремея. — Кто утащил? Куда утащил?

— Бабища, — шёпотом ответил Тихий. — Огромная! И вонючая.

— Что ты несёшь? Какая бабища?

— Какая, какая.

.. — из стены послышался голос старика-призрака. — Вестимо какая. Митрофановна. — Говорящее приведение медленно высвободилось из плена штукатурки и полуистлевших шпалер. — Тута одна такая...

— Она ему шею сломала... — заикаясь, проговорил Еремей. Губы его тряслись, зубы цокали друг о друга. — Сзади за голову взяла, крутанула. Он даже не ойкнул. А потом за шиворот схватила и утащила.

— Куда? — спросил ротмистр, хотя понимал, что разницы уже никакой.