Голконда

Я уделял созерцанию меньше времени, дабы скорее покинуть эти края.

Всё дальше уходил я на юг от родных земель, всё суше делался воздух, всё реже попадались мне норы сусликов и деревья, на коих любят спать пардусы. Я был рад и гиене, аще вкус их крови неприятен.

Укрываясь днём в иссушенной земле, я грёзил о крови человека. За более чем тридцать два лета я не запамятовал её вкус, и теперь меня подмывало чувство сосущей тошноты. Каждый день Зверь стучался из темницы и наводил гнусные видения, в коих я умывался горячей кровью.

Видения были столь подлинными, что я просыпался средь бела дня и не ведал, где я. Огромное усилие прилагал я, дабы сохранить здравомыслие и не покидать убежище до захода солнца.

Так прошли два месяца, пока передо мной не завиднелось Индийское море. По его берегу на восток я шёл другие шестьдесят ден. Наконец пустыня уступила место непроходимым лесам. Я радовался, что не потел, иначе никогда не просыхал бы. Я радовался, что неживой, иначе комары иссушили бы меня в первую же ночь. Но я их не винил, ить я такой же паразит.

Как мартышка, я взбирался на деревья, дабы впоймать обезьянку или мангуста. Остерегался слонов.

В лесах меня трижды кусала кобра, дважды гадюка и шесть раз эфа. Один раз сие стряслось у реки вечером — солнце скрылось и не вредило мне. Я смывал кровь буйвола с лица и рук, когда меня укусила схоронившаяся в траве эфа. Я схватил её и выдавил из неё жизнь. Рядом стирала бельё туземка и ныне возвращалась от реки. Она увидела меня со змеёй в кулаке и кинулась на помощь.

Я не ведал её язык и жестами просил уйти — она не понимала. Я оскалил клыки, она закричала, бросила корзину и убежала прочь. Я должен был уйти немедля, но задержался, дабы съесть змею.

Не успел я обсушить лицо, как грохнула гроза, за ней канонадой ещё — опять и опять. Тяжёлые горячие снаряды впились в тело. Из лесу показались туземцы. Они побросали мушкеты и пошли в атаку с причудливо изогнутыми саблями. Я подумал: до чего же худо, что они извели свинец и порох на меня, когда у них полно живых неприятелей.

Затем — что перебью их раньше, чем капля крови упадёт на землю.

Зверь взывал, туземцы завывали. Я был голоден и зол: на себя, на змею, на глупую девку. Я остановил удар предплечьем — туземец загнал лезвие в кость и крякнул. Другой рукой сгрёб его за выю. Вперил глаза в кадык, трепавшийся от крика. Раскрыл рот, намереваясь укусить. И замер. Ещё одна сабля пронизала со спины, я видел остриё. Дурманил запах крови, но не человеческой — моей.