Тень сумеречных крыльев

– Я получил от Него бесценный дар, – отражаясь от дорогого стекла, от стен храма, от высокого расписного потолка, голос эмпузы звучал поистине нечеловечески. – И дал себе зарок: служить и букве, и духу Его учения. А также хранить и передавать ту любовь, что Он завещал нам. Ты один из тех людей, ради кого стоит бродить по свету в поисках Света, – Андрей улыбнулся каламбуру, – и я смогу поделиться с тобой своей ношей. Но не чтобы облегчить свою. А чтобы дать миру еще один шанс. Увеличить вероятность спасения.

– Вы многого просите от меня, господин.

– Поклон епископа не был подобострастен или самоуничижителен. Так кланялись старшему, из глубокого уважения и в признание великих заслуг. – Но я не чувствую в себе сил. Не ощущаю права. Я колеблюсь. Я боюсь…

Сознаться было болезненно – и в то же время сладко. Как будто прорвался давно зревший нарыв. Укол стыда – и мягкий поток облегчения, подхвативший со спины и затылка. Николай упер взгляд в выложенный глиняной плиткой пол. «Еще трещины, – отметил он. – Как в моей душе.

Как в моей вере».

Казалось, этот ответ совершенно не устраивал апостола. Тот снова принялся мерить пространство между стенами базилики широким, энергичным шагом, а потом вдруг резко остановился и взял собеседника за плечи:

– Страх понятен. Но не нужен. Timor animum interficit. Timor mors parva est[3]… – Фраза прервалась глубоким вдохом и выдохом. – Пойдем, я покажу тебе.

Но что именно хотел показать ему Темный, епископ так и не узнал. Слова о смерти словно подстегнули то чувство, которого он так стеснялся.

И, вырвавшись из крепких, наверняка наполненных потусторонней Силой рук, он забормотал какую-то околесицу, оступился, чуть не упал… Развернулся и выбежал вон из храма.

«Милости хочу, а не жертвы».

Никто не стал догонять и преследовать. Никто не указывал пальцем на бегущего по узким улочкам Миры старика. Все были заняты своими делами. А кто видел его – решил, вестимо, что померещилось: разве способен уважаемый, святой человек в годах на подобное? Так Николай и добежал до своего дома, ловя ртом горячий, пыльный воздух и хватаясь за сердце.

Добежав же – хлопнул за собой дверью.

Весь день он просидел в любимом кресле, периодически начиная раскачиваться и стонать. Падал на колени, истово молился, потом вскакивал, сквернословил, бил попавшуюся под руки посуду, пинал да валил мебель. И снова сидел, замерев изваянием.

Под вечер, вспомнив о своих обязанностях, епископ засобирался обратно в храм. «Наверное, – думалось ему, – Темному надоело.