Сказки Перехода

Я по-прежнему числился у них – и не был никаким «солнечником», а был всего лишь «малоиммунным», со сменной спорой на рукаве.

И автобус этот мой они каким-то немыслимым образом до сих пор умудряются «чинить», отбрехиваясь от мэрии.

Я потому и проскакиваю со своим человеческим грузом так легко по всем дорогам и постам…

Меня чуть поперек руля не согнуло – от досады за свою недогадливость. Везучий? Ага, конечно! Это люди вокруг тебя хорошие, Лис… Не то что ты, счета им выставляющий за какие-то там свои обиды – пусть даже в мыслях, пусть даже изредка.

Вот и сиди теперь – с красной от жгучего стыда рожей.

Я рванул руль вправо – и ворвался в глухой переулок , ведущий к железнодорожным путям. Еще не легче… Именно в этом квартале я не был лет сто – и не мог, и не хотел. Бередить душу не хотел. Это ведь наши места, наша часть этого города. Моя и Ри…

3.

…Вот сейчас – будет поворот на заброшенную автостраду , выходящую на Пьяный мост. Смертельный Зигзаг, так она звалась в народе. Сколько здесь поразбивалось машин, сколько фур и телег свалилось в глухой овраг – уму непостижимо… В конце концов, дорогу так и забросили, и она со временем поросла жидкой щетиной травы, пробившейся из-под булыжников.

Мы проскакивали Смертельный Зигзаг – лётом. Старый дядькин велосипед потряхивало на выбоинах, Ри вскрикивала, стараясь удержаться на раме, и вцеплялась крепче в мои руки на руле, а я – я ничего не боялся. Это были мои крылья, мой способ летать – и я разгонял дядькиного Кентавра на предельной скорости… и казалось: еще немного, еще чуть быстрее – и мы с Мириам прямо на велике вкатимся в мой тайный лес на тойстороне.

...Вот легкий стальной переход над рельсами – отсюда так хорошо было наблюдать приближение грозы. Мостик шатало под шквалами ветра, молнии погоняли облака огненными нагайками, я кутал Мириам в свою – толстокожую, матерую, с дядькиного плеча – куртку, чтобы уберечь от дождя… а Ри откидывала мокрые светлые пряди с лица – и хохотала, и криками подзывала непогоду, подзадоривала ее… И все время было – нашим, и будто бы никто не ждал нас с подзатыльниками – ни сестры Пряхи в ее монастырском приюте, ни мой дядюшка в сторожке на Донном кладбище.

...Кладбища… мы любили их. Любили вслушиваться в туман, таящий еле уловимые колебания той, потусторонней грани. У каждого из нас было любимое дерево: у меня – корявый изломанный Витязь, на Донном, у Ри – Лев, осколок рухнувшего на могилы вяза, на воинском кладбище близ арсенала.