Копарь. Старое заклятие.

Но он старался не показывать вида, держась «огурцом», как-никак, первое боевое крещение. Тронулись рысью на окружение повстанцев. Стали возвращаться уланы, нейтрализовавшие посты. Когда вернулись последние, Павлуха, как отец-командир, сказал напутственные слова.

— Себя беречь, неприятеля не щадить. Ибо он есть враг злобный и коварный, — наказал он солдатам, цитируя образ Суворова из одного советского фильма юности. И, несколько тушуясь, повёл свой эскадрон в обход опушки, намереваясь ударить с тыла. Руки отчаянно подрагивали, голос, раздававший команды, иногда предательски вибрировал, но в целом, ситуация была контролируемая.

Немало помогал верный конь, почти без подсказок понимающий, что от него хочет наездник.

Павлик чувствовал обстановку как бы со стороны. Он, никогда не нюхавший настоящего пороха, командовал целым полком и, вроде бы, пока справлялся. Оставалось дело за малым — не угробить вверенных ему солдат и не сложить голову самому. В чём он совсем не был уверен. Но отсиживаться за спинами своих улан теперь уже тоже не собирался.

В нём проснулся дремавший доселе военный азарт. Жизнь засверкала новыми яркими красками.

Доехав до опушки, перешли на шаг. Вдали виднелись полупотухшие костры ляхов, огней было много. Противник не таился. "Может, зря, что пошли только тремя эскадронами?«[1] — пришла запоздалая мысль. В предрассветной темноте подобрались почти вплотную к лагерю. На противоположном его конце послышались звуки возни и лязг металла.

— Вперёд, ребята! — махнул Павел саблей и, подождав пока верные уланы накинутся на спящий лагерь, рванул удила и сразу оказался в гущи боя.

Как тараканы, отовсюду полезли тёмные пешие фигуры противника. Они метались по лагерю, в спешке хватая оружие и пытаясь дать отпор регулярным войскам. Павлуха махнул саблей, смазал одного неприятеля, увидел вспышку выстрела спереди и инстинктивно пригнулся. Его уланы вокруг с гиканьем вовсю рубили бунтовщиков.

Вдали словно ударило громом. Рядом просвистели маленькие металлические шарики. Один больно обжёг плечо.

«Картечь», — понял Павлик. На него сразу же побежали два рослых поляка. Один схватил лошадь под уздцы, а другой почти в упор разрядил ружьё. Выстрелом обожгло висок и снесло шапку.

— Твою мать! — в шоке заорал Павлуха, всекая держащему лошадь саблей по голове.

Хватка мужика ослабла, но холодное оружие застряла в черепе. А второй лях доставал сразу два пистолета и прицелился в него с обеих рук.

— Господи, помоги и защити, — взмолился про себя Павлик.