Тёмная ночь

Он попытался удержаться на ногах, но растянулся, больно приложившись головой обо что-то длинное и гулкое, заметенное снегом на уровне его щиколоток. Сев, он понял, что уронил нож и стал его лихорадочно искать, шаря в снегу замерзающими руками. Из темноты на него выскочила лисица, разведчиком бежавшая впереди стаи. Половины левого уха у нее недоставало.

- Пол-уха, - прошептал Толя. - Ну не надо, а? Ну будь другом! Или подругой, - уточнил он, чтобы не обидеть зверюгу.

Лисица посмотрела на него всего лишь мгновение, ткнулась ему в щеку холодным носом и помчалась в сторону, уводя за собою, в снегопад, остальную стаю.

- Спасибо, - тихо сказал Толя.

Вдалеке показался вдруг яркий белый свет, будто небольшая звезда опустилась на высоту Толиного роста и равномерно полетела прямо на него. Почти сразу нашелся и нож - Толя вообще-то на нем сидел. Он поднялся, шагнул вперед и вдруг понял, обо что он зацепился на бегу. Толя стоял на шпалах между рельс железной дороги, а прямо на него шел поезд.

Толя понимал, что сквозь пургу машинист его не увидит и что надо сойти с пути. Глаза говорили - отступи, смирись, сейчас тебя раздавит, сметет, намотает на колеса. Но он надеялся, что тот, кто ведет этот поезд, сможет ему помочь, встанет вместе с ним против черных караванщиков - потому что больше надежды у него никакой не осталось. Страшнее всего, страшнее верной гибели была ему мысль о брате - словно половина его самого была обречена на неизвестность и ужасную смерть, бóльшая, лучшая половина.

Толя встал, расставив ноги, лицом к приближающемуся поезду. По телу его прошла дрожь, будто он закаменевал внутри, заменял кожу на бронированную сталь, а разум - на инструмент, изменяющий реальность. Он разминает ее, мягкую, скользкую, как волжская глина, и выгибает в единственно возможную, нужную именно сейчас форму.

- Стой! - сказал Толя, выбрасывая перед собою обе руки ладонями вперед.

“Это всё ненастоящее, настоящий тут только я. Я сильнее. Моя власть, моя воля, моя сила!”

Волна ударила в волну, поезд лязгнул колесами, завизжал тормозами, загудел паровозным гудком - и остановился, как вкопанный, электрический фонарь замер в сантиметре от Толиных выброшенных ладоней.