Особинка 1-ая: Русальная неделя

В том, что это именно он, я не сомневался ни секунды.

— А она… — меня перебил новый приступ, — она кто?

— Давай-ка сначала я тебя на берег отвезу. Ты куда шёл-то? В деревню или из деревни?

— В дере…, — я опять закашлялся и просто махнул рукой в нужном направлении.

— Вот и ладненько. У меня как раз там шалашик. А ты помолчи, помолчи пока.

Он взялся за вёсла, а я обхватил себя руками и продолжил трястись от озноба и кашлять.

— Сейчас костёр разведём. Согреться тебе надо, — смерил меня угрюмым взглядом дядька Ермолай, — да и вещи просушить.

Только тогда я заметил, что рядом мокрой кучей валялась моя одежда.

Причалив к мосткам, он ловко выбрался из лодки, привязал её к одному из столбиков и направился по тропинке прочь от берега. Я подхватил одежду и немедля поспешил за ним. Задерживаться у воды мне совсем не хотелось.

— Я летом тут часто ночую, — бросил он не оборачиваясь. — Как коров в пойму переводят, так я здесь. С деревни не набегаешься. А сенокос когда начнётся, то и вовсе. Затемно косарей перевези, со светом — баб на дойку.

Я шёл, слушал, а сам всё думал о том, что со мной произошло, и кто это был.

Тем временем мы обогнули ту самую разлапистую ветлу и подошли к шалашику, возле которого чернел круг кострища. Строго говоря, это был не шалаш, а навес, обустроенный на ветвях обломанной берёзы. То ли ураганом, то ли по другой причине переломило её в паре метров от земли, но не до конца, потому как ветви её были в свежей листве. Вот так, уткнувшись кроной в землю, она и продолжала жить, пригодившись даже своим увечьем.

Дядька Ермолай на миг скрылся в темноте времянки, а когда вернулся, то подал мне шерстяное солдатское одеяло.

— Накинь пока.

Я поблагодарил, но прежде чем укутаться, отжал свою одежду и развесил всё на ту же берёзу. В одеяле мне стало значительно теплее, но дрожь не проходила. Вероятно, сказывалось пережитое недавно утопление.

Дядька Ермолай в это время занимался костром. Он уже соорудил из толстых сучьев подобие колодца и сейчас складывал в середину тонкие берёзовые веточки и полоски бересты.

— На-ка, разжигай, — он постучал коробком спичек по бревну, на котором сидел, как бы показывая, куда их положил, а сам пересел на другое бревно, ближе к реке. — Грейся да сушись.

— Я бы выпил сейчас, — сказал я с надеждой. Но дядька Ермолай в ответ недовольно хмыкнул:

— Лишь дураки пьют у реки. Слыхал поговорку?

— Нет, — признался я.

— Ну вот теперь слыхал. Тебе бы сейчас чайку́ горячего. Вот это было бы дело.