Тень Одинокой Горы

Они вереницей шагали прочь от университета, когда закат настиг их, сонных, мечтавших об ужине.

Одна фигура отличалась живостью: она бежала по старой плитке, не обращая внимания на толпу зевак. Ею двигала вполне определённая цель, требующая её немедленного присутствия. Звали эту цель доамна[1] Мунтяну.

Почтенная старица жила неподалёку от католической церкви и ждала девушку по четвергам. В её квартирке пахло старым пергаментом, а улочка, ведущая к дому, словно была выстлана из осколков прошлого. Илина свернула в переулок, втянув носом тимьян.

— Снова картофель, — подумала она и поспешила наверх, кончиками пальцев чувствуя облупившуюся краску перил. — как и вчера, и неделю назад…

Ей, собственно говоря, не было никакого дела до того, что там готовит старушка на обед. Но она не ела с утра, а плотный график не позволял забежать на перекус даже в ближайшее кафе. Поэтому запечённый картофель, пусть и воображаемый, заманчивым узлом свернулся в желудке. Мунтяну была милой и безобидной дамой, и, хотя не отличалась кулинарной фантазией, любила угощать свою помощницу поздними перекусами.

— Доамна Мунтяну! Откройте пожалуйста! — бледная рука заколотила в ветхую дверь.

Но вместо привычного старческого шелеста девушка услышала иное. Юный голосок — крепкий и звонкий — мчался в сторону коридора.

— Я побежала! — дверь распахнулась, и взору девушки открылась огненная макушка. Незнакомка действительно бежала, да так стремительно, что Илина не разглядела лица. Рыжий вихрь исчез: гулкое эхо шагов ещё недолго доносилось до верхних этажей.

Илина Василеску приходила сюда вот уже три месяца, и ни разу не встречала в квартире кого-то ещё. Мунтяну была ее подработкой, ведь старушка знала о Бухаресте и его пожилых улицах больше, чем могло быть написано во многих из книг. Девушка постепенно собирала историю города воедино, записывая услышанные истории, а затем передавала очерки издателю. Так, небольшая газета приносила трудовой опыт и деньги.

— Дорогуша, проходи, — доамна Мунтяну появилась на пороге.

Что-то чужеродное сквозило сейчас в поблекших зелёных глазах, в исчерченном морщинистом лице. В редкие дни старушка менялась: рассказам о детстве в деревне она предпочитала сказки. О драконах, хованцах и страшных жрицах она рассказывала так, будто искренне верила в них. Эти мифы в её словах превращались в нечто более живое, чем люди, и гораздо более красивое. Илина записывала, но ни один из этих листов к издателю так и не попал.