ВОР из НЕРО

Отрывают клюв, тащат зубы из верхней и нижней челюстей. Сводят вместе глаза. Надувают желудок и разматывают кишки. Всё меняется в Устине, кроме Памяти от трёх грехах. Червяк по-прежнему шевелится в его утробе.

Филин оказывается на ступеньках абсолютно голый, и едва не съезжает по ним за низкий парапет, дальше которого лишь воздух.

"Да станут мои грехи рубищем моим, – бормочет Устин вмиг посиневшими губами, – да уберегут от жара раскаяния и хлада наказания".

На его плечах появляется тёмный хитон, достаточно плотный, чтобы защитить от ветра.

Под ним штаны и рубаха. Ноги обуты в сапоги на мягкой подошве, сквозь которую чувствуется холод выстуженного на ветру камня.

Осторожно ступая по узким крутым ступеням, Устин спускается с колокольни в комнату у входа в храм. Здесь огонёк лампадки, крохотный, словно скупая слеза Творца, позволяет предметам лишь сохранить подобия своих очертаний и не раствориться во тьме окончательно. Подойдя к узкой железной двери, Филин останавливается. Прислушивается. Мёртвые сторожат храм, им незачем дышать.

Они не переминается с ноги на ноги, не зевают, не чешут нос. Их нельзя услышать, но можно разобрать смутный гомон от пляски, что бесы водят вокруг них.

Филин стоит долго, он не хочет рисковать, он знает, что открытого столкновения с мертвецом не переживёт. Наконец, ему чудится, он улавливает чуть более хаотичный и мерзкий, чем обычно, скрежет потусторонних коготочков. Да, точно, за дверью слева, там, где должен быть вход в притвор.

"Мои грехи, – шепчет Устин про себя, – ведут меня на плаху, где снимают с меня кожу и вынимают потроха мои во славу свою".

Одно щупальце червяка ползёт из живота по глотке обратно вверх. Рвотный позыв скручивает Устина, склоняет к полу. Устоять не получается, Филин опускается на колени, щупальце вылезает из его рта, тянется к полу и по нему ползёт под дверь. Всё происходит без звука, как во сне. Устин больше не может стоять на коленях, он опускается на четвереньки и отползает от двери и слишком узкого дверного проёма вглубь комнаты, под лестницу, ведущую на первый ярус колокольни.

О шуме, что он производит, Филин больше не заботится. Под лестницей он ложится на бок лицом к двери, его рот по-прежнему открыт, изо рта лезет склизкое, мускулисто-плотное щупальца, грозя вот-вот разорвать губы. Оно воняет тухлыми яйцами.

За дверью Устин слышит шаги, со скрежетом она открывается, и в комнату входит некто в военной форме, хотя в темноте Устин не может сказать наверняка.