ВОР из НЕРО

– И я должен был петь эти кантаты! – Платон Саввич продолжает высказывать аргументы молчаливым каменным сводам. – Она сама мне обещала это, она сама! Никто не тянул её за язык! А вместо меня это делает какой-то червяк, которого и жрать-то, поди, не интересно. Что у него может быть в душе от воровской жизни? Бабы да блюда, как и у всех?

Шипит насос, затем громыхание приборов смолкает. Платон Саввич сообщает сам себе:

– Пошла, родимая, – и шагает к складу тел, откуда вышел сам Устин.

Улучив момент, Филин выглядывает из-за столпа.

В коконе оказался мужчина одного с Устином возраста и одной комплекции. Демонопоклонник очистил его от паутины, раздел донага и положил на стол, в разрезы на запястьях и щиколотках воткнул трубки. Сам стол наклонён к полу почти вертикально. Устину чудится, грудная клетка мужчины вздымается и опадает, как при дыхании, хотя ручаться наверняка Филин не может. Так же он всего лишь предполагает, что тёмная жидкость, перетекающая по трубкам из запястий и щиколоток мужчины в пузатый сосуд у изножья стола – кровь.

Платон Саввич возвращается с коконом на плече, теневой соглядатай следует за ним.

– И незачем на меня так шипеть, – продолжает ворчать Платон Саввич, – и запускать свои хелицеры мне под кожу. Она не хуже меня знает, что кровь в резонансе с аттрактором и небесными странниками мой яд не возьмёт. Ничего худого крови не сделается.

Устин догадывается, что в коконе на плече Платона Саввича он сам. Всё у него внутри цепенеет от животного ужаса. Неужели его сейчас будут жрать? Неужели ему выпало наблюдать собственную смерть со стороны?

Объятый ужасом, Филин забывает спрятаться, но Платон Саввич проходит сквозь него, не замечая.

– Придётся, конечно, повозиться, отделяя кровь от других фракций.

Устин всё ждёт, Платон Саввич подойдёт к поставцам, возьмёт оттуда щипцы и какой-то из ковшей. Ножом он сделает надрез на коконе, щипцами отогнёт кусок в сторону, а ковшом примется вычерпывать его, Устина, тело, и заливать в себя, плотоядно причмокивая.

За этим ожиданием он выпадает из времени и пространства, и в сырой, затхлый подвал с низкими сводами его возвращает только грохот кокона, что Платон Саввич спихивает со стола на пол.