Аромат волшебства. Книга вторая

А там я помогу с переездом в другую страну.

- Хм… на словах всё звучит так просто, а ведь инквизиция…

- Да, оно только звучит просто. Но существенная проблема у нас не столько инквизиция, сколько… она.

Тут Сириус выразительно поглядел на Веронику.

- Я буду молчать, - тут же сказала девушка. Впервые за всё время поездки она хоть что-то произнесла и, слава всем богам, разумное.

- В таком случае, вам придётся поехать с нами. Те дни, что мой друг будет вынужден провести у лекаря, вы проведёте вблизи него. Я хочу быть уверен, что его отъезду ничто не помешает.

- Это для меня не проблема, - подумав, ответила Вероника.

- Ни в коем случае, – тут же возмутился Людвиг. – Леди отправится домой.

- Нет-нет! Я не хочу, чтобы у лорда ван Отто нашёлся повод обвинить меня в бесчестии, - задрала она носик. – Кроме того, крайне недостойно с моей стороны оставить человека, не так давно протянувшего мне руку помощи, когда сам он ранен, а его сыновья при смерти.

Решительность в её голосе прозвучала такая, что Людвиг не нашёл слов для возражений.

- Ладно. Раз вы так желаете, то поедем вместе… Сириус, нам долго до пещер добираться?

- Не то, чтобы очень.

Больших разъяснений от Сириуса не последовало. Он лишь отдал приказ кучеру, а после замолчал с видом глубоко задумавшегося человека. Но Людвиг не особо хотел общаться, а потому молчал тоже. Он был рад и несчастен одновременно. Один пасынок при смерти. Другой… человек ли ещё? Но, глядя на Виктора, Людвиг всё же прижал его к себе и плечи мальчика расслабились.

- Мурм, - грустно сказал он.

- Да, это очень мурм, - с кислой улыбкой согласился Людвиг и уставился на бледного и неподвижного Виталия. Из-за стазиса глаза его были открыты, все черты искажены болью и страхом, а потому выглядел он воистину жутко. Ужасно хотелось прикрыть его лицо платком, словно бы он уже был мертвецом! Увы, подобное казалось кощунственным. Поэтому Людвиг постарался перевести взгляд за окно.

Луна была красивая.

Очень.

IV.

Странная эта штука жизнь. Сегодня она кажется одной, а завтра вдруг играет совсем другими красками. То, что было важнее некуда, теряет свой смысл. А нечто незначительное может затмить собой всё остальное.

Всё меняется, и перемены суть нас самих.

Однако, перемены, произошедшие в пейзаже, не наводили Людвига на философию такого рода. Они вызывали в нём тревогу. А стоило покинуть карету, как его беспокойство стало чрезмерно тягостным.