Симфония мостовых на мою голову

В идеале, конечно, было бы его осенью затащить в парк. Но, боюсь, до сентября Хворь передумает.

В парке оказалось грустновато. Лебедей в озере уже не было. Снег замёл клумбы и скамейки ровным белым слоем, статуи забили в деревянные гробы. Хотя мы все знаем, что эти статуи не настоящие, а всего лишь копии. Зачем их прятать?

Фонтаны не работали, а туристов набралось на небольшую демонстрацию.

Парк казался заброшенным и сказочно красивым.

Снег блестел в овалах фонарных огней, хрустел под ногами, люди улыбались, наслаждаясь тишиной и покоем.

Дедушка, одетый в шинель прошлого века, показывал кукольное представление на одной из троп. Я засмотрелась на тоненькую принцессу с густыми алыми волосами и её принца – темноволосого парня в чёрном костюме. Они ненавидели друг друга, но семьи заставили их сыграть свадьбу.

– Ты не торопишься? Время идёт, – раздалось над ухом. Неугомонный Хворь моей любви к прогулкам и уличным спектаклям явно не разделял. И не дал досмотреть, чем же кончится эта душераздирающая история.

Я поспешила выбрать самый яркий фонарь и эффектную изгородь. Снег контрастировал с чёрным пальто Давида, и фотографии получались почти чёрно-белыми, если не считать покрасневшего носа парня и синеющей шишки на лбу.

– Может, тебе помощь нужна? Или консультация? – уточнила между кадрами. Мне надо было отвлечь его, чтобы парень немного расслабился и не застывал истуканом.

Но Хворь отнекивался:

– Не надо ничего.

– А часто у тебя такое случается?

– Какое?

– Ну…

Ведёшь себя странно, шепчешься со стенами, психуешь…

– Мы же договорились, что ты не разговариваешь, – грубо одёрнул Давид.

Ну да, договорились.

Но интересно же.

Хворь вдруг подошёл к одной из заколоченных статуй и замер, приложившись к деревянному гробу ухом. Спросил, зыркнув на меня очками:

– Слышишь? Да нет – бред какой-то. Не обращай внимания! – тут же отмахнулся и опять стал непробиваемо серьёзным.

Я три раза щёлкнула фотоаппаратом и на всякий случай прислушалась, но, кроме карканья ворон да беседы влюблённых, как раз проходящих мимо, ничего не уловила. А Давид всё тёрся возле заколоченной статуи, шептал что-то неразборчивое.

От этого фотографии выходи́ли загадочные, с налётом поэзии и питерской болезненности.

Я же хотела чего-то более позитивного:

– Может, попробуешь улыбнуться? – попросила, просматривая кадры. Один утопичнее другого.