Чародеи

Дочь Майи, такая же тоненькая, беленькая, с губками уточкой, как и Майя в её года, с сильным смешанным даром, заглядывает в гостиную:

– Тётя Юля, мама, Золушка приехала!

Могла бы и не говорить: внизу радостно орут дети Золушки, они видят маму не чаще, чем её старые подруги

Золушка появляется в гостиной, как сказочная героиня, и пажом при ней – её старший сын, Роман, которого романтичные родители в своё время едва не назвали Робингудом. Зоя спасла парня. Он пирокинетик, на изумление отлично владеющий собой.

У него восхитительные глазища Золушки в длинных ресницах и оттопыренные уши Жорки.

– Здорово, красивые! – возглашает Золушка с порога, сияя улыбкой.

Юлия вскакивает ей навстречу, обнимает и прижимает к себе. От волос Золушки пахнет снегом, корицей и её обожаемыми духами, сладкими, как карамелька.

Прикосновение на миг включает ослепительный тёмный прожектор: болит у неё ещё, болит. До полной нестерпимости. Здесь – особенно.

Наверное, будет болеть всегда.

Они с Жоркой работали вместе.

Золушка – реаниматолог милостью божьей: Жорка говорил, что она обворовывает смерть элегантно и бессовестно. Жорка был МЧСником. Золушка не видела, как он погиб, но прожектор Юлии светит сквозь неё. После страшного подземного толчка группа Жорки выводила людей из тоннеля, который держался на честном слове. Когда трещины стали расширяться, Жорка держал. Он держал сотни тонн три минуты, четыре минуты, пока не вышли все. Сам – не успел.

Юлия вздыхает и втягивает собственную тоску подальше внутрь.

Золушка, очевидно, тоже что-то ощущает от прикосновения.

Они встречаются глазами.

– Рудольф не будет? – спрашивает Золушка.

Юлия пожимает плечами. Там, где работает Рудольф, телефонов нет – приедет ли он, никому не ведомо. Но, засыпая, Юлия слышит его сердцебиение и дыхание – и знает, что он жив. Знает, что и он о ней знает. И всё.

Работа Рудольфа выше её понимания.

И именно Рудольф – больше чародей, чем кто-то из одноклассников. Он стихийная сила, которую удерживает почти нечеловеческая воля.

Юлия до ледяного озноба боялась, что Галка унаследует смертный дар отца, следила за ней с напряжённым вниманием, как за ребёнком с генетической болячкой. Но Галка выросла весёлой пышкой, непробиваемой оптимисткой и хохотушкой: ни тени жуткого дара Рудольфа, ни отблеска внутреннего прожектора – разве что чрезмерно развитая интуиция.

Поэтому за Ваньку Юлия уже не опасалась нимало. Успокоилась.