Чародеи

Кто там в курганы закапывал золото – скифы?

– Везёт тебе, – вздыхает Жека. – Ты ведь чувствуешь и новое, и очень древнее, да? Одинаково? У меня, скорее всего, так не выйдет…

– А какой у тебя предел на данный момент? – спрашивает бородач.

– Девятнадцатый век, – говорит Жека. – Тысяча восемьсот восемьдесят третий – видишь, какая я точная! – и смеётся, но тут же делается серьёзной. – Это была открытка. Рождественская открытка. Там след был очень сильный, потому что она писала прямо перед самыми родами. Писала всякие милые слова, а сама ужасно боялась.

Боялась умереть. Капнула слезой… в лупу можно рассмотреть пятнышко.

– Жека, – говорит Юлька, – а вот если в музей? Там же всё старинное, ты могла бы потрогать…

– Всё интересное там под стёклами, – вздыхает Жека. – А через стекло я не чувствую. Всякую мебель, рамы у картин я трогала, но… не знаю. Не чувствую. Почему-то крупные предметы вообще не работают. Как было бы отлично для нашей науки, да, Антон? – и улыбается бородачу. – Потрогал дом – и вся его история как на ладони…

– Я поговорю с коллегами, – обещает бородач Антон.

– Попробуем раздобыть для тебя небольшие артефакты разных эпох. С историей, которая уже зафиксирована. Попробуем сравнить твои озарения с документами.

– Как с тем мишкой? – спрашивает Жека.

– Как с мишкой, – говорит Антон. – У этого мишки тяжёлая память, я был уверен, что ты среагируешь.

– Я не очень довольна реакцией, – хмурится Жека. – Я её не совсем понимаю.

– А что случилось с мишкой? – Юльке интересно.

Жека вздыхает:

– Мишку хранил матрос Балтийского флота. Я видела, как его отдаёт девочка, маленькая, очень укутанная девочка, с тёмным, старческим таким личиком. Кругом такие сугробы, что не узнать Сенную… Там была такая буря эмоций, что даже больно. Ужас, стыд, жалость…

– Мама девочки пыталась обменять на хлеб старинную фарфоровую статуэтку, – говорит Антон. – Это была блокадная зима, конец декабря, самое смертное время. А сама девочка, которая была с матерью, держала в руках этого мишку, свою главную ценность, видимо, тоже собиралась обменять.

Палыч мне рассказывал, как его бросило в жар от взгляда этой девочки. Он им отдал половину буханки хлеба, несколько кусков сахара, трофейную немецкую плитку шоколада… Мать совала ему в руки фарфоровую фрейлину, а он бормотал, что не надо, это за мишку… Мишка ведь почти ничего не стоил. Обычный мишка из прессованных опилок, тогда их производили рабочие артели.

– Он ведь им жизнь спас, да? – говорит Жека.