Вольфлинг Г. Э. Т. "Замок, рожденный завтра". Том второй. Истина где-то в замке

Говорила, в основном, Воронцова, словно боль накопилась за годы добровольного отшельничества, и ей нужно было выговориться. Я слушал и поддакивал, испытывая полную сумятицу чувств.

Я не был влюблён или даже увлечён. И, всё-таки, она была интересна, не смотря на то, что все её россказни были типичнейшим «малым дамским набором».

А потом всё завертелось, закрутилось со страшной силой. Я и сам не заметил, как после занятий стал выкраивать каждую минутку, чтобы, через весь город, устремиться на встречу с Верой. Было в этом что-то иррациональное, безумное, потому что, слушая её болтовню, я ловил себя на мысли, что меня это утомляет, но в тоже время, в журчании её слов было что-то магическое, успокаивающее.

Время рядом с ней текло незаметно. И казалось, что та мистическая зима, когда погиб мой отец, угнетавшая меня, преследовавшая во снах, наконец-то, отступает, освобождая место первым веяньям такой же магической весны. И не имело значения, что в реальности стояла осень на дворе, что листья ковром выстилали дороги и шуршали под ногами, рассказывая об ушедшем лете.

Это был даже не юношеский роман с налетом «Белых ночей» Достоевского, а настоящее возвращение обратно, в школьные годы, когда было достаточно, что хорошие люди просто находятся рядом, что друзья не предают ради денег или доходного места, что девчонки, хоть и фыркают, но при этом сами, исподтишка, шпионят за нами.

Меня вырвало из академической науки, развернуло лицом к жизни. И я с ужасом понял, что, ровным счетом, ничего не понимаю: ни в девушках, ни в отношениях.

Моя голова оказалась туго забитой всякой ерундой, точно пыльный чердак; в ней хранились уникальные (как мне казалось) знания и настолько смелые теории, что опасно было говорить о них вслух даже наедине с собой.

Чего стоила только идея о живой Земля, душа и разум которой находились в Екатеринбурге и в Питере, глаза – в Греции и в Константинополе, рот – на Кавказе и Кубани, спина – в Азии, живот – в Африке, желудок, печень, и, вообще, все кишки – в Латинской Америке, а место, диаметрально противоположное голове, – в столице Соединенных Штатов.

И таких смелых предположений было вагон и маленькая тележка.

Вот за обдумыванием всяческой такой лабуды я и провел свои лучшие годы. А теперь, столкнувшись с тем, что за своими фантазиями совсем перестал видеть реальность, я перестраивался на ходу, хотя получалось – не очень.