Краткое руководство по танцам между мирами

Винсент сидел на кровати, и его щёки пылали румянцем, в котором смешались пылкое смущение и сидр, которого он сегодня, честно говоря, крепко перебрал. Петра подошла ближе, наклонилась и сняла с него очки. Его лицо тут же стало ужасно трогательным, и в нём не осталось ни капли адвокатской важности. Он глядел на неё осоловевшими глазами, словно влюблённый подросток.

— Ты ведь не собираешься уснуть прямо сейчас? — весело сказала она, принявшись целовать его лицо.

Винсент засмеялся и поймал её в свои объятия, уронив на кровать.

Минуты шли; где-то вдали, на границе сознания, гулко забили часы. В этот самый момент нижнюю губу Петры пронзила острая боль, а рот наполнился солью:

— Ты что, укусил меня? — на выдохе пробормотала она.

— Ой… Я не специально… — запыхтел Винсент, но Петра перебила его резким:

— Не останавливайся.

И вместе с последним ударом часов она застонала ему в плечо.

В следующий момент время остановилось — что-то сожрало все звуки, от тиканья часов до торопливого шоссе за окнами.

Перед глазами Петры встала тёмно-красная поволока. Слух заполонила тяжелая, болезненная вибрация; она превратилась в низкое гудение мириады насекомых — по её беззащитной коже ползали тысячи крошечных лапок, бились тонкие крылышки, сновали любопытные хоботки. Сквозь шум она услышала пугающе знакомый голос:

— Наконец-то. Я так по тебе соскучился.

На грудь давило — что-то тёмное, страшное, клокочущее; оно стремилось попасть в неё, ворваться в тело, сломить и подчинить себе. Петра хотела закричать, но у неё не получалось — она потеряла свой голос, и так же стремительно теряла контроль над телом; она проваливалась в бесконечный кошмар, и с каждым слабым вдохом темнота затягивала её глубже.

Вдруг незримая сила начала её отпускать, красное марево рассеивалось. Петра открыла глаза — всё ещё не могла пошевелиться — и увидела Винсента, нависающего над ней.

Точнее, она увидела то, что осталось от Винсента; прямо на её глазах нечто обволакивало его сотней чёрных нитей; нити дрожали, и тёмный силуэт подёргивался, словно небрежно нарисованный карандашами детский рисунок.

Винсент смотрел на неё — и это были не его глаза. В неё впивался голодный, жестокий взгляд, который принадлежал чему-то, что никогда не было человеком. В этом взгляде сияло извращённое восхищение. Этот взгляд желал обладать.

И Петра вспомнила этот взгляд. И она помнила его столько же, сколько знала свою мать. Сколько помнила заросшую колючим кустарником тропинку до школы.