Станция "Самосуд"

Его и еще несколько десятков жизней унесло ваше легкомыслие! — разорялась колдунья, от возмущения опустив руку со смычком, а Рида лишь с непониманием смотрела на подругу. — Поврежденный магический концентрат непредсказуем! Это же сила в чистом виде! Вы понимаете, что большинство этих людей и магов могли выжить?! Травмы, ожоги, но они были бы живы! — колдун сидел, не шелохнувшись, переживая ураган эмоций. — На что, врах вас утащи, вы обменяли несколько десятков жизней?!

Колдун осторожно двинул головой в сторону неприметной дверцы в углу:

— В подсобке, — Илинея кивнула Риде, чтобы та посмотрела.

Девушка, с подозрением посмотрев на Вомина, прошла в указанном направлении, зажгла единственную газовую лампу в комнате и открыла верхний ящик, заваленный бумагами и конвертами.

— Нужно сдвинуть письма влево, зажать панель на стенке комода и потянуть за ручку, — нервно диктовал колдун, пытаясь шевелить занемевшими пальцами.

— Без фокусов, Лино, — прошептала колдунья.

— Здесь шкатулка, — оповестила Рида из подсобки и вернулась в кабинет. — Не хватает детали, вскрыть не смогу.

Она продемонстрировала золотистого цвета шкатулку, покрытую многочисленной мелкой резьбой, Илинее. Среди этого великолепия имелось круглое углубление. Не глядя, колдунья вновь резким движением приставила смычок к горлу ректора.

— Монета — ключ! — прохрипел он, и смычок плавно отвели в сторону, позволяя мужчине вновь свободно дышать. — Он отдал мне ее в день отъезда.

«Следы вели, будто их оставивший четко знал, где лежит нужная вещь… Чарльз второпях сам забежал?» Илинея внимательно посмотрела на ректора. Тот тяжело дышал и старался лишний раз не шевелиться, двигая только пальцами рук в попытке разогнать кровь. Лицо бледное, глаза широко распахнуты, глядят то на нее, то на Риду, и капля пота сползает по виску. Он либо не врет, либо в Рейнхарме пропадает гениальнейший актер.

Пока Илинея усиленно размышляла над скрытыми талантами ректора, Рида молча взяла монету и стала проворачивать ее, пока рисунок не совпал. С тихим скрипом, едва слышным за дыханием ректора, звоном одной-единственной струны и скрежетом мыслительных шестеренок колдуньи, шкатулка открылась, являя любопытному взору девушки идеально сохранившиеся телеграммы, витиеватые письма, написанные ныне проявившимися невидимыми чернилами и какие-то чертежи.