Полуденный ужас

Муравьи, чувствующие воду, шеренгами маршировали к пледу. Девушка, чтобы не беспокоили, кинула им надкусанные ранетки и в том же месте смочила землю уже порядком нагревшейся водой.

Сказочно яркая зелень отказывалась дурманить разум, но успокаивала и усыпляла. Таня сонно улыбалась, восхищаясь идиллической картиной, блаженство растекалось по телу, а кузнечная трель превращалась в колыбельную. Было настолько хорошо, что не хотелось стряхивать жучка–пожарника, тупорыло бегающего по пледу. Как только он выбегал из тени зонта, то превращался в оживший рубин.

Божья коровка спустилась от плеча к запястью, пугливо засеменила к указательному пальцу, остановилась на ноготке и огоньком вспорхнула к нежнейшим небесам.

Тревожный вдох. Выдох. Таня никак не могла успокоиться, хрипела, словно пробежала кросс. Приложила руку к груди, прокашлялась. Вдох. На выдохе застонала и, неожиданно для самой себя, заплакала.

Жёлтая гусеница заползла на верхний листик муравы, потянулась рыхлой мордочкой и лапками к солнцу, но не удержалась и упала, что не помешало ей с упорством Сизифа повторить подвиг.

Бабочка присела на травинку и раскрылась, словно нежнейший бутон.

Таня, рыдая, уткнулась лицом в плед, сжимая и разжимая его в ладонях. Дёргано перевернулась, забилась в конвульсиях, схватилась за голову, утёрла распухшие глаза, размазала сопли по покрасневшим щекам.

Пчёлка опустилась к соцветию ветреницы, стыдливо прикрылась белым лепесточком. Рыжее брюшко подрагивало от наслаждения, его коснулся склонившийся ковыль, кажущийся красноватым под солнцем.

Ударила себя. Ещё. Вдохнула. Замерла, будто успокоилась. И, булькая, закричала. Смерть, как ей казалось, оставила холодный поцелуй на лопатке. Девушка истерично тряхнула плечом, перешла на свинячий визг.

Купающиеся в свете горечавка, ромашки, душица, одуванчики, проклятый зверобой, калужница, мёртвая кочка васильков безмятежно улыбались.

Девушка орала, хватала руками бутылку, «Солярис», цеплялась в землю, пытаясь побороть паралич, убежать от этого места, от этой светлой смерти.

Рухнула спиной на облепленные муравьями ранетки. Почувствовала холодный поцелуй на «хорошей ляшке» и затряслась, истошно вопя. Трусы пропитались мочой, чем привлекли равнодушных бабочек.

Живущие рядом с лугом люди прибежали на крик. Таня не слышала их испуганные вопросы, не чувствовала прикосновения, а просто хныкала, свернувшись, как эмбрион, под жгучим солнцем.