Встретимся в раю, дорогой

Луч фонаря на его лбу, совершая рыскающие движения по курсу, точно огненная рапира, успешно разгонял тени впереди.

– Я вот подумал... Сколько уже здесь нахожусь, а до сих пор не встретил ни одной женщины. Это почему так?

– Зачем вам? – поинтересовался толстяк, несколько удивленный.

– Как это зачем? – в свою очередь удивился Доманский. – Без женщин жить нельзя на свете! Нет?

– Кто вам сказал?

– Сам знаю. Опыт прежней жизни говорит мне это.

– Тьфу на него, на опыт вашей прежней жизни. Здесь все можно. Мы же живем.

– Но они вообще в Лимбонго есть? Ёсть?

– Ёсть... Кому надо, тому ёсть. Только они селятся, от, в особых городских кругах. Не во всех, лишь в некоторых, определенных.

– Что же это вы от них отделились?

– Да так. Они сами отделились. Имеют право, от. Есть круги, в которых мужики не появляются вообще никогда. Даже если бы захотели, потому что не могут себе такого места представить. А есть, где все, как на Земле – девочки, мальчики... Все есть. Кому что нравится.

– Хм, – только и нашелся что ответить господин Доманский.

Принял, так сказать, к сведению. Странности мира Лимба продолжали проявляться. Хотя, в этом, быть может, что-то есть? Почему бы людям действительно не жить так, как кому хочется? Тем более, что каждый может выделиться и изолироваться в каком-нибудь круге со всеми своими интересами и предпочтениями. И чтоб туда никто не лез!

Но, как по нему, зачем так все усложнять?

Он призадумался. Жизнь всегда, в любом случае оказывается сложней, что бы ты о ней ни думал, как бы ни воображал себе, что знаешь о ней все.

И, надо полагать, она предложит и представит ему еще много чего удивительного. Чудесного у нее еще много чего есть. Ёсть!

Бледно-алый, как подвявший и выгоревший лепесток мака, продолговатый, величиной с мизинец, кристалл Сан Саныч сжимал в кулаке. Это был его шанс на возвращение, и он не мог его потерять. Поэтому, что называется, ни на миг не выпускал ихорит из рук. Ладонь, он почувствовал, вспотела, он переложил ихорит в левую, а правую вытер о куртку.

– Я поведу! – вновь взял на себя управление портуной Тянский. – Некогда, от, упражняться. В другой раз. Медальчик включил? Миша Каган?

– Кантор я. Миша Кантор.

В подвале дома Лудильщика, куда в мгновение ока доставила их портуна, было по-прежнему тихо, темно и душно. Под сводами, в длинной анфиладе проходов, перетекая, струились туманы, в них двигались или угадывались тени. Ощущалось и представлялось что-то мистическое и опасное.