Квартал

Горжетка хмурится, — О чём же, например?

— Да хоть бы о Босхе… Он ведь умер, когда меня здесь ещё и в помине не было…

Как ни старается, сама Горжетка не может вспомнить даже полноценного образа того, кто стоит за названным именем — только пыльный перетянутый лентой портрет на лестнице, да изредка попадающиеся карточки — вроде тех, что пишут забывчивые люди — маркированные готической буквой «Б».

— Может — он и есть тот новый жилец Квартиры, о котором все говорят? — спрашивает она.

— Может статься и так, — загадочно закатывает глаза Горностай и отправляет в рот ложку варенья, — Только с чего бы ему шляться по чужим Домам да пугать невинные души, как мертвецу неприкаянному.

В конце улицы, оставляя на снегу неровную цепочку следов, завернувшись в мантию, которая вне стен Сизого оказывается сорванным с древка знаменем, невозмутимо вышагивает «неприкаянный мертвец» — Спокойник. Кажется, что на холод ему совершенно наплевать — вероятно, так оно и есть на самом деле. Руки он прячет в карманы халата.

Обветренные губы его его ритмично двигаются, пришпиливая слова на ноты старого мотива — почти такого же багряного, как и знамя, служащее ему одеждой.

Allons enfant de la patrie,

Le jour de gloire est arrivé!

Contre nous de la tyrannie,

L'étendard sanglant est levé,

L'étendard sanglant est levé!

[3]

Глава XXXV. Прогулки, рябина и мертвецы

Сон.

Тревожный, колкий и зябкий.

Пальцы комкают простынь, сдирая её с матраса. Перед глазами всё плывёт и плавится, веки тяжелы и всё время норовят закрыться, но это не приносит облегчения — только усугубляет агонию уродливыми корявыми образами. У них тонкие щупальца и кривые костистые тела, они всё ползут и ползут из стороны в сторону в темноте, и у всех — выпуклые холодные глаза, блестящие, как лёд в мясницкой морозилке.

Фея ворочается на кровати, кашляет и пьёт пилюли, позаимствованные у Якова, несколько раз отползает в ванную в конце коридора, возжигает благовония и читает ужасно скучный роман в письмах.

Изрядно намучавшись, Ловчий ложится, раскинув руки и вытянув пальцы, как птичьи перья в усталом крыле. Утонув затылком в подушке, пялится вверх. Там категорически нет ничего интересного — только потолок и старая лампа без абажура.