Шварцвальд. Чем дальше в лес

Ладони стали крупней, плечи шире, юношеская мягкость сменилась точеными чертами лица, проступила щетина, и волосы вьются уже до плеч. Официанты косятся на нас, кто-то достал телефон. Я прошу нашего завернуть остальное с собой, хотя осталось немного. По дороге домой Луи выпрашивает пирожок из пакета.

– Почему ты такая бледная? – спрашивает он. Луи жует и смотрит по-детски прямолинейно. – У других тетенек лица яркие. Это потому что сон?

– Лица яркие от косметики, – отвечаю. – Я не пользуюсь, а бледная, потому что альбинос.

Мне не хочется объяснять, что такой меня сделала ты. Я слышу твою поступь. Не шелест савана, не стук костей, но дыхание пустоты, будто ветер скользит по кромке труб.

– Альбе… кто?

– Альбинос – человек, у которого все светлое: и волосы, и кожа, и глаза. Таких не было в твой деревне?

Луи качает головой и доедает последний кусок. Благо, дом уже близко. Я впускаю Луи в квартиру, раскладываю упакованную еду на столе и снимаю плащ. Достаю из шкафа его черную водолазку, моя одежда на мужском теле уже трещит по швам.

Помогаю Луи переодеться. Под тканью точеный торс, и я едва держусь, чтобы не тронуть. Руки буквально зудят, как не хватает мне ощущения его кожи. Да что со мной? Я оставляю Луи на кухне.

Брожу по квартире, вся съежившись. Взглядом цепляюсь за зеркало. «Почему ты такая бледная?» Я достаю маленький набор косметики, должно быть, все уже просрочено, но я от этого не умру. Немного румян, тушь… и вишневая помада. Я даже не распаковывала ее. Вскрываю и медленно крашу губы, рот становится похож на кровавую рану.

От этого и лицо, и волосы только бледней. Уродство.

– Ого, что это? – Луи выглядывает из кухни. Он подходит и смотрит на помаду в моих руках. Потом на меня. – А, такая штука для губ. У мамки была одна, но без чехла, просто в бумажке. Я случайно раздавил ее, крик стоял на всю деревню, – он посмеивается и забирает у меня помаду, вертит ее. – Только она светлая была, как помидорка, а эта вроде варенья. Можно попробовать?

– Она несъедо… – начинаю я, но он впивается в мои губы.

Организм бьет тревогу, будто разом завывают сирены, звонят колокола, трубят горны, а Луи уже отпускает, причмокивая.

– Вкусно, – говорит он и снова льнет ко мне.

Я в ужасе, я отчаянно боюсь, что он вот-вот отодвинется, а я не успею прочувствовать. Я вскидываю руки к его лицу, пальцы дрожат, я вся дрожу. Меня никогда прежде не целовали. Я не умею, и он не умеет. Неуклюже задевает меня зубами, елозит по губам, накрывает их, не зная, что дальше.