О носах и замка́х

Бэнкс от себя добавил:

– Но что он делает здесь, в Габене?

– Полагаю, занимается контрабандой гремлинов, – сказал доктор Доу, и его племянник, непонятно чему радуясь, добавил:

– Перевозит их тайно в куклах! Это же запрещено, да?

– Ясно, отчего он тогда сбежал, – пробормотал Бэнкс. – Разведение и перевозка гремлинов караются десятью годами в Хайд.

Когда констебли узнали все, что им было нужно, они принялись угрожать Натаниэлю Доу, требовать от него, чтобы он оставил это дело профессионалам, то есть им, на что наглый доктор ответил, что это не в его силах, и если господа констебли не хотят работать сообща, то обсуждать им больше нечего.

Разумеется, ответом на это было снисходительное и презрительное фырканье обоих полицейских, после чего они важно удалились вгонять в ужас (допрашивать) персонал апартаментов «Доббль» и обыскивать комнаты, в которых жил Фиш. И они там даже кое-что нашли, но вот на этом их удача закончилась – кто мог знать, что фотокарточка, которую сделал подлый Фиш, отправится прямиком в газету, где не менее подлый Бенни Трилби найдет ей наилучшее применение.

Ну а далее невзгоды навалились на бедных констеблей одна за другой, и вот теперь они, лишившись револьверов и даже самокатов, лишившись жалованья и получив зверский нагоняй, стояли на посту, незряче уставившись на бессмысленных и скучных людей, наполняющих здание вокзала.

И тут обоих полицейских посетило невероятно прекрасное наваждение. В облаке паровозного пара показалась фигура. Она выделялась среди прочих серых, бурых и черных фигур отправляющихся и прибывающих, будто неизвестно откуда появившийся здесь солнечный зайчик.

Молодая женщина в небесно-голубом платье и в узеньком пальто ему в тон стояла на платформе «Корябб» – кажется, она только что сошла с подножки поезда. На голове ее была изящная синяя шляпка, а в руке она держала саквояж темно-синей кожи. Самым удивительным было лицо незнакомки – светлое и вдохновленное, и губы – улыбающиеся, и глаза – яркие-яркие. Это существо выглядело просто невероятно, невозможно для Габена, для Тремпл-Толл, для тремпл-толльского мизантропического утра.

Исчезла она так же неожиданно, как и появилась – ее поглотил пар.

– Показалось, – пробормотал Бэнкс.

– Да, померещилось, – добавил Хоппер.

И оба констебля вновь погрузились в мрачные и беспросветные мысли. Особенно Хоппер.

Громила-полицейский уже представлял себе во всех постыдных деталях, как сообщает сестре о том, что его лишили жалованья и наказали.