Тайны старой аптеки

– Травят ядом, Джеймс. Или протухшей рыбой. Я заразил ее. Есть разница. Боюсь, из тебя не выйдет аптекаря, если ты не понимаешь эту разницу. Именно здесь, – он кивнул на шкаф с недугами, – хранилось то, что помогло бы мне разрушить счастье Плохого сына. Зараженная легочная пыль. Ужасная неизлечимая болезнь, сам след которой стерли из памяти этого города.

Джеймс почувствовал, как все внутри свернулось от ужаса.

– Гротескиана? Вы… заразили Хелен гротескианой?

Хороший сын усмехнулся.

– Это было несложно. Сложнее было объяснить старику Клоппу, как сделать так, чтобы зараза не разошлась по городу.

Джеймс сжал зубы. Он не видел в этом чудовище ничего от Лемюэля. Это были совершенно два разных человека. Он вдруг поймал себя на мысли, что Темный Попутчик даже не особо похож на кузена.

– Но ведь лекарство от этой болезни есть. Прадедушка изобрел его, а Лемюэлю почти удалось восстановить старый рецепт…

– Меня убедили, что он никогда его не получит.

– Кто убедил?

Хороший сын прищурился.

– Этого он тебе не рассказал, не так ли? Плохой сын боится, что кто-то узнает. О, как же он боится. Тогда откроется его самая страшная тайна.

– Что это за тайна?

– Плохой сын скрывает, что он – бездарность, никчемность, пустое место!

– Я не понимаю…

– Монстры, дорогой кузен… мы ведь говорили о монстрах. Гениальные монстры из прошлого, которые хранят память о великих свершениях. И кое-кто из времен нынешних ими пользуется.

– Это вы вырвали из него страницы!

– Самые важные страницы.

– Где они?

– Я вернул их владельцу.

– Что это значит?

Хороший сын покачал головой.

– Все должно было быть иначе. Убить его было бы слишком просто. Его ждала другая судьба: куда как более плачевная, чем смерть, и я терпеливо ждал, когда он будет готов. Но после того, что он сделал… нет, я больше не могу ждать.

Темный Попутчик аптекаря шагнул к Джеймсу.

«Бежать отсюда! – стучала в голове мысль. – Нужно бежать!»

Джеймс не знал, что будет делать, когда выберется, но это больше не имело значения.

Он попятился, и тут Хороший сын замер. А затем дернулся. Безумный блеск исчез из глаз, в них поселилась пустота. Лицо осунулось, на нем появилась такая знакомая Джеймсу печаль.