Вавилонский бурелом

Фёдор поныл по поводу однообразия блюд, предлагаемых Риной на обед, посетовал о великолепном французском хрустящем белом хлебе, с коим багеты двадцать первого века ни в какое сравнение идти не могут, и предложил посмотреть в интернете рецепт Escargots de Bourgogne.

— Вот что бы я сейчас съел, — мечтательно проговорил Тостой, — со стаканчиком шардоне.

Когда он объяснил чародейке, о каком блюде идёт речь, девушка охладила его пыл.

— Во-первых, у нас свинина, а не утка, во-вторых, нет вина, устриц, оливок и прочих составляющих, кроме лука и чеснока.

Фёдор ещё немного поворчал по поводу убогости отдельных аспектов жизни в двадцать первом веке и был посажен за чистку картошки.

— За это, — он выразительно кивнул на свои перепачканные аристократические руки, — сегодня будем смотреть фильм по моему вкусу.

Американец пришёл в восторг от чуда кинематографа, заявил, что театр ему даже в подмётки не годится и стал с жадностью смотреть кинофильмы разных жанров: от американских ужастиков до японских анимэ.

— И что же ваше сиятельство желает сегодня поглядеть? – поинтересовалась Рина, хлюпнув носом от едучего лука.

— Потом скажу.

И чародейке показалось, что он ещё не придумал.

Глава 4 ИНВАЗИВНЫЙ ВИД

Фёдор пожелал посмотреть старую американскую экранизацию «Войны и мира». Естественно, сам великий роман племянника он не читал, но упомянутая в описании картины война с Наполеоном очень его заинтересовала.

— Ты уверен? – немного удивилась чародейка.

— Вполне, — последовал ответ, — мне, как непосредственному участнику событий тех лет, будет любопытно взглянуть на то, какими их показывают наши потомки.

— Но ведь это – Голливуд, Америка, — со значением проговорила Рина. Преподаватель классической русской литературы любила приводить данный шедевр в качестве примера одной из худших экранизаций Толстого.

— Я был в Америке, — заявил Фёдор, — нормальная страна.

И Арине пришлось пересматривать старое кино, хорошо хоть дубляж оказался на высоте. К счастью Алеута надолго не хватило. Чародейка даже не представляла такой реакции. Трактирный трибун матерился по-французски, желал страшной смерти создателю шедевра и без устали перечислял многочисленные ошибки и несоответствия. Рина в глубине души порадовалась, что он не знаком с первоисточником и не подозревает в Анатолии Дорохове себя.