Карачун

Призраки выбрались из леса и в нерешительности стояли за спиной, оглядываясь по сторонам. Ведьмы уныло волочили за собой метлы, и только лешие злорадно посмеивались, выглядывая из-за деревьев.

— А до просеки я все же дошел, — сказал Зимин старику улыбаясь.

— Я посмотрю, как ты пойдешь дальше.

Зимин поднял голову, надеясь за пеленой метели разглядеть чокнутых мельников, и махнул им рукой:

— Маэстро, урежьте марш…

 

На дороге его тут же подобрала милицейская машина. Пустую «девятку» нашли еще днем, она стояла на заброшенном проселке, в пятистах метрах от деревни за поворотом.

Вообще-то по проселку никто не ездил с тех пор, как построили новую дорогу, но снегоуборочный трактор на всякий случай прочищал и его.

В милицейских «жигулях» Зимин сидел на переднем сиденье, поближе к печке, и пил из термоса горячий сладкий чай с коньяком.

И жена рыдала у него на шее, повторяя: «Сашенька, Сашенька». И мама плакала тоже, и отец качал головой. И ребенок шевелил ножками в животе у жены.

А Зимин вспоминал, как прощался со стариком на краю поля — и на краю метели.

— А знаешь… Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы оттуда не выбрался.

— Не за что, — хитро усмехнулся старик.

Уставшие за двое суток чокнутые мельники еле-еле крутили свои жернова-шарманки. Сонные невидимые ведьмы обнимали Зимина на прощанье, а призраки пожимали руку. Маленькие белые бесенята уже спали вповалку на белом поле, и только изредка просыпались, потревоженные ветром, и недовольно взлетали вверх, чтобы снова улечься спать.

— Напрасно ты не захотел остаться, — сказал старик. — Ходили бы вместе по лесам…

— Вот радость-то — ходить по лесам! Мне двух ночей хватило.

— Я еще приду за тобой. Когда-нибудь.

— Приходи, — пожал плечами Зимин.

— Не боишься?

— Семи смертям не бывать…

В стационаре ему не выдали костылей — ампутировали один палец на ноге и перед Новым годом выписали домой, дальше болеть воспалением легких. Но, видно, ледяная глыба растаяла не совсем — осталась в груди крошечной ледышкой.

И когда чокнутые мельники опять крутили в небе свои жернова-шарманки, а невидимые ведьмы заглядывали в окна под свист и хохот призраков в саванах, Зимин жалел не об их развеселых плясках, а о том, что так и не узнал чего-то важного.

И не узнает до тех пор, пока не согласится надеть на себя волосатый мешок из-под сахара и не отправится бродить по лесам, изображая силу, которая укорачивает день и ведает безвременной смертью.