АнгелАда

Я перевела взгляд на окно и заметила, что небо затянули фиолетовые, почти черные тучи. Видимо, будет гроза. Всего лишь природное явление, но что-то снова не так. Словно гроза скрывает в себе нечто, таящее угрозу. Гроза — угроза.

Из оцепенения меня вывела яркая вспышка, расцветившая небо, а следом душераздирающий грохот. Кажется, я вздрогнула.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала неуверенно и предприняла попытку встать.

— Куда же ты пойдешь? — Тамиэль растянул губы в улыбке, а взгляд стал порочным, — В дождь... — он удержал меня за руку, а я так и не посмела вырваться.

— Вы меня пугаете, — ответила почему-то шепотом.

— Я не имел на то умысла.

— Я все же пойду. Это всего лишь гроза... — в этом я была не слишком уверена.

— В дождь, — повторил он, — Туда, где свершаются знамения, где полчища саранчи, подобной коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов, — ох, как же знакомы мне были эти слова.

— Ты — фанатик! — взвизгнула я, вырвала руку и все же встала, — Православие головного мозга не лечится! — и выбежала из класса.

Небо грохотало с такой силой, что, казалось, будто оно рушится под ударами гигантского молота, если бы, конечно, небо было твердым, как описывали его адепты теории плоской Земли. Свет в рекреациях почему-то отсутствовал, и единственным источником освещения были коротки вспышки, озарявшие совсем почерневшее небо. Бегом по лестнице, вниз, затем налево к выходу.

Туман. Лестница утопала в тумане, словно грозовая туча и впрямь рухнула вниз. Совершенно ничего не видно в этом лиловом мареве. Не видно ни верха, ни низа, одни лишь ступеньки, ведущие в никуда.

Идти вперед резко разхотелось, я сделала шаг назад, но не наткнулась на дверь школы. Обернулась — позади все тот же туман. Ни двери, ни самой школы. Сплошное облако из серо-розового дыма.

Коленки от страха поджались, я опустилась на корточки, стараясь сжаться, чтобы вовсе исчезнуть из этого ужасного места и закричала так громко, что голос эхом разнесся на всю округу. И вместе со звуком из меня уходили все силы, в глазах потемнело, лишь собственный крик был свидетельством того, что прожорливое небытие меня все еще не поглотило.

К моему рычащему, уже сорванному голосу добавились глухие удары сердца, рваные, болезненные, отдающие писком в ушах.