Крылья

В медном ковшике на печке снова варится глинтвейн — зира и грецкий орех, лимонник и горная вишня.

- Я пленил Черного, - отвечаю я, не оборачиваясь, я жду, что она подойдет, как всегда, обнимет меня.

Но Луч остается у двери.

- Ты достал Ключ! Ты едва не повредил его! - в голосе ее кипит расплавленное золото, бушуют вихрем осенние листья, бурые и алые, и мех на тяжелом сером платье колышется, по нему бегут крохотные волны, темная-светлая, темная-светлая, темная-светлая.

Мне не нужно смотреть, чтобы это видеть.

- Я вернул Янтаря, - говорю я.

- И чуть не уничтожил Ключ Черного, - Луч смотрит на меня с ужасом, с осуждением. - Гор корни, жен борода, слезы железа, кошачьи шаги, все вместе сплети, и получишь ты узы, крепче которых под солнцем не видели… Но только не трогай Ключей ты заветных, но только не трогай опор ты всесветных, не трогай, не трогай ты их никогда! До часа последнего.

Тени в углах кухни сгущаются, набухают тяжестью, жидкость в ковшике не бурлит, а шипит, словно в посудину влезла змея.

Янтарь входит, сгорбившись, и я не узнаю его, он кажется старше на десять, на двадцать лет. Волосы неопрятными сосульками висят на лбу, щеки покрывает сетка морщин, он ковыляет, спотыкаясь, плечи обвисают и руки трясутся, весь он бело-серый, ночной, цветет лишь изумрудная серьга, лист омелы.

- Что… ты… сделал… со мной, Седой? - хрипит он. - Зачем притащил обратно? Набросил аркан, задушил мою волю… Не ты ли говорил, что свобода превыше всего?

Луч отступает к стене, прижимает ладони к побледневшим щекам.

- Ты пришел сам, - я делаю шаг к Янтарю, и он отшатывается, пытается отступить, но не может, что-то ему мешает.

Я поднимаю руку, чтобы положить ученику на плечо, ободрить его.

Теперь…

Я не успеваю ничего сделать — в очаге с грохотом распахивается огненная глотка, змеистые тени прыгают со всех сторон, впиваются острыми клыками в шею, запястья, колени и спину.

Луч с жалобным вскриком исчезает.

- Что, Седой, думаешь, ты пленил меня!? - голос этот отдается громом у меня в голове.