Запятая Судьбы

А кто-то и говорит, но в ответ начинается: «А ты знаешь, кем был мой папа?». После чего диалог прекращается. Всё это, — он ткнул пальцем в картинку на упаковке, — нормальное подростковое самоуспокоение. Бегство от проблемы. Вместо поддержки здравоохранения не на словах, а на деле — вот такие вот «отмазки». Плюс, на этих отмазках какой-то умный дядя, постарше и померзее, сделал денег.

— Безрадостная какая-то картина, — протянул Фил, с сомнением глядя на несчастный табак. — Но есть же и думающие люди.

— А эти люди давно заняты своим делом.

Они, дружище, либо умные и подлые и стригут со всего этого бардака вечнозелёную валюту, как я уже говорил. Либо умные и добрые. Такие, в большинстве своём, уехали за рубеж или собираются. Либо умные и равнодушные ребята, — он криво усмехнулся, — вроде меня. Они, как профессор Преображенский в своё время, плюют на судьбы голодранцев в Африке и алкашей в соседнем подъезде. И просто делают свою работу.

— А их называют мерзавцами, которые ничего не хотят сделать для своей родины, — фыркнул Руди.

— Знакомая картина.

— И что, по-твоему, с этим делать? — Фил отпил коньяку и провёл рукой по «ёжику» тёмно-каштановых волос. — Как говорится, «если ты такой умный».

— А ничего. — Вит хищно задавил окурок в пепельнице. — Я терпеть не могу разговоры о политике на кухне. Даже на столь шикарной, потому что это отдаёт «гнилой интеллигенцией» самого худшего пошиба. Сидят, понимаешь, умники всезнающие, и рассуждают за судьбы отечества. Надо либо вставать с задницы и творить что-то для этого самого отечества, либо просто делать своё дело.

По возможности, хорошо.

— Но ты же… — начал Фил, но Вит снова его оборвал.

— Ты задал мне вопрос. Я всего лишь обрисовал тебе картину, как я её вижу. Я даже на полную правоту своего видения не претендую. Вполне возможно, что я глубоко и страшно ошибаюсь. И вообще, нам что, поговорить больше не о чем? Что с нашими планами, господа?

Эрик в два глотка опорожнил бокал, потряс пустую бутылку, поднялся и отправился к шкафчику в углу кухни.

Звякнуло стекло. Вит поморщился.

— Давай я тебе пива вишнёвого нацежу? Сил нет смотреть, как ты хлещешь розовый мускат пятнадцатилетней выдержки, будто воду.

— Вино на пиво — это диво, — прогудел в ответ Эрик. — А пиво на вино — это говно. У тебя этого муската ещё четыре бутылки. Здесь. И неизвестно сколько во Франции. Тебе что, жалко? Для лучшего друга жалко?

Полукровка закатил глаза.

— Чёрт с тобой, хлебай. Простите, братцы, я отвлёкся.