Дневники Анны или Тени прошлого

Перестала я верить людям то, особенно незнакомым. Сама то я – коренная ленинградка, там родилась , там и росла до войны. Все было тогда не так, и люди были доброжелательные, и обмана я не знала, не испробовала на себе. Война началась, и семья наша в городе осталась, не смогли эвакуироваться. Маме, как раз, операцию сделали, аппендицит вырезали. Она очень слаба была, и папа не поехал. Папа мой был музыкант, играл на рояле, аккомпанировал известным исполнителям на летних площадках, а в сезон- в театре музыкальной комедии.

Жили мы не бедно, в двухкомнатной квартире на Моховой, на третьем этаже дома 45. Были у нас в гостиной и дорогие красивые вазы и картины известных художников, очень хорошие копии, и подлинники, между прочим, «Купчиха» Кустодиева и одна работа Коровина «Летний вечер». К нам ведь и композиторы приходили и музыканты. И у мамы, конечно, были украшения. Мне все тогда казалось изумительно красивым. Так вот пришлось нам всю эту красоту продавать или менять на продукты. Ну, сами, наверное, знаете ту обстановку. Вот и ходил к нам потом человечек. Почему человечек, потому что не человек вовсе оказался. Папиным знакомым он был, имел какое-то отношение к Ленгосэстраде. Молодой, года двадцать два всего, ему было. Почему не мобилизовали, не эвакуировали, так, кто его знает. У таких человечков всегда какая-нибудь причина находится. Звали его Андриан, но просил всегда, чтобы называли Андреем. Андриан Бобышко. Я почему, запомнила, фамилия мне смешной казалась. Так о чем, бишь, я рассказывала? Ага. . Так вот Андриан этот знал, конечно, что у нас ценного в квартире есть. Брал много, отдавал мало. А последний раз, вообще забрал мамино ожерелье из розового кварца в золоте, обещал вернуться вечером с мукой, луком и картошкой. Но так и не пришел. Обманул. Мама уже совсем плохая была. Она от этого обмана долго плакала потом, и вскоре умерла. Остались мы с папой вдвоем. Он еще ходил в театр на репетиции, там давали какой-то паек. Но потом и это прекратилось. А в феврале сорок второго искал дров, отморозил руки, упал от бессилия и замерз прямо у парадной. Так я его и нашла, прямо на саночках. За пазухой хлеб был и карточки. Мог бы и съесть эти крохи, но он мне нес. Вот так вот. Соседи помогли его отвезти к общей могиле. А меня в театр отвели. Оттуда меня уже как-то вывезли из Ленинграда. Я вас не утомила, милая дама? Нет? Ну, тогда дальше. Потом, уже после войны, вернулась я в родительскую квартиру. Я ведь в ордер была вписана, поэтому и смогла там жить.