Из глубин

– Но легенды тоже правдивы в глубине своей. Суть одна: ни у кого из тех людей и в мыслях не мелькало, что они вот в этот самый момент совершают поступок исторической значимости, – не до того им было. Это только мы теперь можем взглянуть со стороны и оценить: вот как случалось, вот какие великие дела совершались. А мы… что мы… Мы в настоящем – скучном, обыденном. У нас тут мелкий быт, обстоятельства и всякие отвлекающие необходимости – ни разу не красивые и не великие, – он чуть грустно, чуть насмешливо улыбнулся; хорошо знакомая его улыбка, неизменно говорящая: «ну, ты-то понял, что я на самом деле имею в виду».

– Поэтому, – заключил Георг, – прошлое всегда притягивает, даже если это Великая война или времена царя Гурголика.

Мечеслав дожевал печенье.

– Не знаю, как там с Гурголиком, – он слизнул с пальцев крошки. – Но, по-моему, сейчас самое что ни на есть прекрасное время. Вокруг всё вырастает на глазах, переменяется вмиг там, где раньше ушли бы века… Ты слышал про субмарину, А-114?

– Только не говори, что причастен, – рассмеялся Георг.

– Я – нет… Там другие люди, профи в этом деле. Но я отслеживал, как всё идёт, ещё когда только начались работы. Мне было интересно, получится ли что-то из этой затеи и что именно. И… ты представляешь, в начале этого года они построили первый экземпляр! Скоро проверят в полевых условиях, и если да… Субмарина – представляешь, Георг? Не те подлодки, что были в войну, а настоящий глубоководный корабль.

Георг, задумчиво улыбавшийся в течение всей этой речи, смотрел в свою чашку чая и иногда кивал.

– Знаешь, – сказал он наконец, – в тебе уцелело одно замечательное свойство: ты понимаешь, что удивительное и впрямь удивительно. Люди с возрастом обычно утрачивают это. Да и не обязательно с возрастом… – он вслушался в шум телевизора за стеной и мотнул головой в ту сторону.

Ника, проходя мимо, бегло и точно оценила наполненность вазетки, подкинула ещё печенья.

Трамваи уже не ходили, но он, пожалуй, и не сел бы, даже если бы ходили. Выпал шанс пройтись по огромному вечернему городу, как во всех этих книжках про старину и другие страны, – возможность, которой Мечеслав был лишён все двадцать девять лет своей жизни.