Из глубин

Некоторые изображения были хорошо узнаваемы: например, танцовщица, жрица огня, изогнувшаяся между двух колонн храма. Другие он видел впервые – наверно, это из тех, неизвестных карт, ведь часть колоды по легенде была утеряна. Он остановился на минуту перед рисунком: темноволосая королева сидела на высоком торжественном троне, плечи её укутывала мантия из крысиных шкурок. Ещё чуть дальше – но туда лишь краешком добрался свет фонаря – Часовая башня обрушивалась с высоты на большой прозрачный шар с контурами материков на хрупкой поверхности.

Странно было видеть их: никем не виденные прежде, возможно – как часто думалось – и вовсе не существовавшие в действительности. На протяжении веков они смотрели с этих стен в своём первозданном виде, как-то помимо наземных легенд и хроник, сами для себя – с тех пор как мастер, чьё имя не донесла история, начертал их здесь.

Где-то выше, в отдалении не очень громко, но различимо пророкотало. Он замер и прислушался, но звук уже затих.

Хотелось бы надеяться, что это не обвал.

Потому что если там, наверху, завалило вход, то ведь сюда могут и не прокопаться. И случись так, случись что-то с ним тут, в подземельях, никто к нему не придёт и не поможет – некому. Только глухая земля и пустые тоннели.

Впервые он задумался о том, что может умереть. Не где-нибудь там, в абстрактном будущем, а здесь, сейчас – на полном серьёзе.

Думать об этом было неприятно, ещё неприятнее – что, возможно, уже ничего нельзя сделать. Поскольку других вариантов не оставалось, он снова поднял фонарь и продолжил спуск.

Рисунки теперь стали темнее, смотрелись менее отчётливо. Может быть, воздух на глубине не шёл им на пользу. А может, это фонарь светил слабее. Они ведь шли уже, наверно, несколько часов кряду…

Наверху, на изгибе свода промелькнул ещё один, гигантский, рисунок – черношёрстный зверь обвивал себя длинным тонким хвостом, – но тут Мечеслав всё же споткнулся и выронил фонарь. Тот со звоном и грохотом скатился по оставшимся ступенькам и откатился прочь по ровному полу внизу.

Мечеслав рванулся следом: лампа по-прежнему светила, хотя совсем слабо. В этом свете ещё увиделось, как фонарь накрыла мохнатая чёрная лапа – или это была бахрома шали? – а потом всё погасло.

И почти сразу же включилось другое свечение. Нездешнее, оно не было из мира людей – призрачное, зеленоватое, в нём отчётливо проступали дальние очертания пещеры и хоровод теней не стенах, бесконечное шествие древнего торжественного обряда.