Мастер

А Франческа изломанной куклой лежала на полу, глядя пустыми безжизненными глазами в потолок.

Выстрел. Ещё один. Герман подрагивающими руками попытался вставить в пистолет третью пулю, но зверь не собирался давать ему время. Казалось, довольно меткие попадания в плечо и грудь его совершенно не смутили — и Герману пришлось уворачиваться от выпада когтей, встретившись с безумными, совершенно точно нечеловеческими глазами.

Сколько раз ему приходилось бороться против более сильных противников — и умудряться побеждать?

Вот только сейчас надо было не просто победить.

Сейчас надо было убить. С полным осознанием отнять чужую жизнь. Детство и юность среди не самых мирных сверстников в своё время немало помогли Герману, но сейчас ему не оставили выбора, кроме как… шагнуть ещё дальше.

Небольшой широкий нож, до поры невидимый под складками пальто, стал для монстра неожиданностью. Фатальной неожиданностью.

Теперь туго перетянуть ногу, добраться до дома… И не упасть по дороге.

— Лоуренс, я согласен.

***

Церковь Исцеления обладала огромными ресурсами и влиянием. Герман раньше не задумывался, насколько она успела распространить и укрепить свою власть, и теперь чувствовал себя откровенно не в своей тарелке. Единственное, что успокаивало и позволяло смириться — ему не было нужды общаться ни с кем, кроме очень ограниченного круга людей: самого Лоуренса и воздушно-невесомой Кэрилл, которая безмятежно глядела чуждой мудростью из покрасневших глаз и легко показала Герману, насколько далека от знакомых ему шарлатанов.

Сложно было не поверить в её речи, когда в сознании под звуки певучего тихого голоса огненным оттиском отпечаталась первая руна.

Подпитанный священной кровью ритуал, исцеление, насколько оно вообще теперь возможно, информация — и оружие. Лоуренс пообещал подумать над проблемой обыкновенных пуль, но Герман понимал, что раз эта ноша возложена на него — ему с этим по большому счёту и разбираться.

Мастерскую пришлось закрыть. И открыть вновь — вот только кукол там больше никто не нашёл бы.

В печи для обжига капризного фарфора теперь раскалялась сталь. От изысканных тканей остались лишь самые прочные — и теперь они были предназначены для людей.

Первым экспериментом стала собственная одежда. Снова и снова перешиваемая, пропитываемая различными составами для укрепления — но Герман чутко следил за гибкостью ткани. От металлических вставок он отказался почти сразу — скорость и подвижность слишком важны.