Целитель

Мне тоже довелось остаться в малом возрасте сиротой. Только приюта никакого не было. Потому что у нас не было принято поступать так с детьми, если они оставались без родителей. Сразу расселяли по тем, кто был готов принять, пристраивали к школам или храмам. Я же на улице оказался. Потому что в тот день, когда сиротой стал, много чего случилось. Не только мои родители погибли.

Но и так, пусть какое-то время пришлось жить на улице, люди стремились помогать. Здесь же я наблюдал безразличие, слабо представляя, что ждет мальчишку дальше.

***

Шли дни. Постепенно Олег приходил в себя. Я ему стимулировал раздражение в желудке, чтобы аппетит хороший был. А то есть он совсем не хотел. Да и жить тоже, если уж на то пошло.

Смерть родителей и попадание в приют стало для него настоящим шоком. И не сказать, что встретили его любовью и теплом. Воспитателям было откровенно плевать на то, что происходит в коллективе.

Если коротко, то ничего хорошего. Одни дети самоутверждались за счёт других. Насилие и издевки были нормой для этого места.

Так оно и вышло. Как поправился, над ним стали издеваться. Провоцировали, били даже.

А я что... Я молча латал паренька.

Для меня это было отдушиной. В своем состоянии я был способен помочь хотя бы ему.

***

Дилемма моего существования разрешилась сама собой, когда Олегу исполнилось четырнадцать лет.

Лучше бы не разрешалась.

Я не знал, как попал в чужое тело, но был готов проклясть того, кто это сделал.

Поэтому мне пришлось наблюдать, как разворачивается трагедия. Дети — росли. Рос Олег. Росли те, кто тиранил сирот. Некоторые сбегали. Некоторых отправляли за дверь, когда они взрослели. Трагедия случилась, когда произошла очередная смена власти. Старый «босс» ушёл на волю. А трое его прихлебателей сцепились за то, кто теперь будет «править». Сцепились не напрямую. Начали вербовать новых прихлебателей, самоутверждаться за счёт других.

Когда Олега выбрали жертвой, мальчик ничего не понял. Дошло постфактум, когда его затолкали в туалет и принялись бить. По надуманном поводу. Это был, пожалуй, самый отбитый из всех мальчишек. Лопоухий, рыжий, легко заводился и впадал состояние аффекта. Звали его Всеволод, но все обращались — Сева.