Сорокопут

А гости меж тем продолжали водить вокруг всего происходящего хоровод, держась за руки и отупело распевая «Молодым нехай щастит»…

Роман Родионович только трясся и всхлипывал, пытаясь не смеяться в голос:

– Перестань, меня же тошнит…

Скудра слабо улыбнулся.

– Романтического героя не может тошнить, Рома.

– Мне кажется, эта череда поражений и потерь – это кончится только с моей смертью, – сказал Радивой внезапно. – Мне ведь из этой игры никогда не выйти, правда?

– Но бывали же и победы.

– Бывали… Но я не помню побед.

Одни поражения.

– Знаешь что? – снова зашептал Збигнев. – А давай напьёмся!

– Не хочу тебя огорчать, но мне кажется, что ты уже...

– Нет, давай, чтобы так, как будто ничего не было!

– Скудра, одной бутылки для этого мало.

– …Ни Ботлиха не было, ни красных казарм, ни весеннего распутья…

– …Ни площади перед замком…

Ни горящих портьер, ни сгоревших старинных дач, ни пылающих яростью закатов, ни Соледада, ни переломанного орешника на заснеженном склоне оврага, ни метели в степи, ни проклятых гнилых плавней, ни белых лисиц, ни обледенелых составов не было и никогда больше не будет.

Глухих лесов, заводских труб, пустых станций, белого света…

– ...Пулемётных строчек... – шепчет Радивой.

– А помнишь? – коротко спросил Скудра. – «Рано жизни вкус манящий мне цикутой отзовётся»…

– Куда уж забыть, – поморщился Роман Родионович, – это тогда, на реке в русалью ночь, когда был туман и зверский холод.

– Да, никто не мог уснуть, а ты пел ту песню.

– Вы так и ходите на реку? Смешное вы старичьё.

В большой гостиной запели нестройно и невнятно. Радивой осторожно выглянул из-за буфета и увидел за столом разрумянившуюся от наливки матусю, взъерошенного Шкорпила, счастливую Марийку, и всех их вместе. Это же невероятно, подумал Радивой, невероятно. Они все вместе. Как живые и мёртвые вместе. Из какого-то погреба памяти возникла вдруг до странности похожая картина: Збышек, притаившийся рядом, и почти уже неощутимая горечь оковиты.

В школе по ночам, после отбоя, они пробирались в сушилку, где жарко, сухо, чумно от чугунных труб, где узкое окно до пола, в которое видны всё тот же фонарь, и сугроб, и чёрные сосны, и там, в дальнем углу, за развешанными простынями, тихо перебирали гитарные струны, а как-то приволокли туда бутылку можжевеловки и смешали свою кровь. Но это было так давно, что больше не болит. Даже шрама не осталось.