Сорокопут

Радивой толкнул калитку и, раскидывая сапогами неубранный снег, взошёл на крыльцо.

На стук отозвались не сразу, не сразу звякнула щеколда и протяжно проскрипела дверь. Открыла, вытирая свободную руку о передник, немолодая женщина, повела невидящими глазами на Шкорпила и тревожно, странно посмотрела на генерала. Радивой замешкался, и она, не дожидаясь, шагнула за порог, опустила маленькие руки ему на плечи и, привстав на цыпочки, заглянула в лицо.

– Чем ты болел? – сказала она молодым грудным голосом и, сняв с него фуражку, погладила по волосам.

Не успел он ответить, как в дверях возникла девушка в клетчатом учительском платье, с тугим узлом волос на затылке, из которого выбивались крупные чёрные кольца кудрей. Её глаза широко раскрылись, на лице отразился радостный испуг, но она мгновенно опомнилась. Когда она взглянула на оробевшего Тудора, на губах её появилась насмешливая улыбка.

– А этого котика как зовут?

– Понятия не имею, – отозвался Роман Родионович.

Волестрия, сердце всего Схуда, была для столицы лакомым наследством с длинным хвостом тяжб.

Законы империи здесь не то чтобы не исполнялись – они создавались не для этой земли и отказывались тут работать. «Воздух не тот», – туманно поясняли схудники. Как ни пытались градицкие наместники привести своё непослушное детище в пристойный вид, оно всё едино получалось расхристанным и с шапкой набекрень. Но случись беда, и поскачут из Вилкова курьеры, увозя с собой письма, полные слов «больше людей», «больше коней». И Волестрия даст и то, и другое.

Радивой знал, что люди, собравшиеся послушать его в обычном классе училища при комендатуре, никогда не забудут, что сам он учился не здесь, что на нём узкие брюки по столичной моде, что он давно не бывал в Дирополье, и его слушают только потому, что он – Радивой. Дома Роман Родионович сказал, что пойдёт перекинуться парой слов с комендантом, но старенького коменданта Рудека он попросил собрать всех командиров, кого тот посчитает нужным – и простоял перед ними весь вечер, рассказывая, что произошло в Вилкове после смерти Ботлиха.

Они должны были знать.

«Решайте, с кем вы. Можете арестовать меня, если хотите сохранить верность временному совету, я никуда не денусь», – сказал он. И добавил, когда все разошлись и они с Рудеком остались одни: «Но защитите мою семью – эти женщины тут ни при чём».

Огни, огни в темноте. Город, окружённый молчаливыми ночными степями – мерцающий огонёк среди океана мрака. Слабо светится снег.