Сорокопут

Но на этот раз что-то заставило его поджать губы и ответить подчёркнуто сухо:

– Ну, мой приятель детства, товарищ по играм. Гораздо важнее, что он уже мёртв, а ты ещё нет.

– И где же здесь угроза моей жизни? Игры у вас были опасные?

– Ну, пожалуй.

– Ты заставляешь меня подозревать, что мой отец был криминальный элемент, ты это понимаешь?

– Ну и подозревай, если тебе так нравится, – сказал Сальруми, отвернулся и натянул на себя одеяло.

После обеда отец, кажется, и в самом деле уснул, а он долго ковырялся с будильником, который, как водилось у Руми, не ходил.

У Короля Ольх вообще не ладилось с техникой: стоило ему прикоснуться к чему-то сложнее ручной кофемолки, и даже самые простые механизмы непостижимым образом выходили из строя. А Юго видеть не мог сломанных вещей. Растаявшие холодильники, молчащие радиоприёмники, мучительно скрежещущие стиральные машины и прочие жертвы отцовского вандализма прямо-таки взывали к нему. Наверное, поэтому он и научился разбираться в механике – сам, околачиваясь возле автомастерской у дома.

Ему было семь, когда ребята со двора разъехались по школам и интернатам, и Юго все дни проводил в одиночестве, а ночами сидел в танцбаре. Тот бар в Анвере – вход только для лётчиц, удостоверения на входе, на сцене целый оркестр – Юго помнил хорошо. Он толкался на кухне с поварами, потому что отцу не с кем было оставить его на ночь, а лётчицы вечно надирались и выясняли отношения. Никто не хотел быть охранником в таком местечке, потому что эти тётки за словом в карман не лезли, лягались как лошади, и к тому же можно было ненароком нарваться на какую-нибудь птицу высокого ранга в виде, несовместимом с общением.

Отец разнимал их, ловя случайные оплеухи, неизменно улыбался и частенько нёс кого-нибудь к машине на руках.

Когда в бар заглядывали мужчины, в этом птичнике случался переполох. Дело доходило до ругани, всем хотелось танцевать с ними – лётчиков страна знала по именам, и такие визиты были нечасты. Однажды кто-то шутки ради позвал на площадку для танцев смуглого охранника, лениво подпиравшего стенку.

И он станцевал. С тех пор он больше не стоял у дверей в форме охранника.

Как-то раз отец привёл на кухню необъятную женщину с толстой тёмной косицей – она была невысокой для газдулки, едва по плечо отцу, но в обхвате как два Сальруми, и при этом каким-то образом ей ещё удавалось глядеть на него снисходительно. На ней был дикарский жёлтый пиджак в изумрудных и малиновых пятнах, зелёные брюки и туфли на устойчивом каблуке.