Реал?

И Спрайт, словно подтверждая мысленный посыл из глубин копчика, села мне на голову и свесила ножки. 

- Зайка, а куда мы вообще едем? - В очередной раз сделав выбор, я отвлекся от мыслей.

- На перекрёсток “Девятого мая” и “Пушкинской”. - Тут же ответила молчаливая попутчица.

- А зачем? - Сконцентрировав “взгляд” на удерживаемой трости, уточнил я.

- Пока ты разговаривал, я посмотрела новостную ленту. Там на перекрёстке произошёл прорыв трубы. Пишут, что фонтан бил метров на десять вверх, а ты говорил, что нам в первую очередь интересны именно такие случайности.

- Слегка склонившись, я притянул к себе девушку и чмокнул солнечный завиток её волос. Приятно, когда оказавшийся важным для тебя человек беспокоится о тебе, да ещё и проявляет определенный уровень инициативы и разумности.

Высадивший нас в полуквартале от места ЧП таксист принял бумажный эквивалент человеческого доверия и отбыл по своим делам, а мы остались на пешеходном переходе. Собственная беспомощность нахлынула на меня сокрушающей волной.

В человеческой толпе, стоя перед проезжей частью, я вдруг оказался один на один с тьмой. 

Насколько же непривычным, пугающим и неприятным может оказаться для человека, лишённого привычного способа ориентироваться в среде, ситуация, когда он попадает вне привычного пространства? Задумывались ли вы, каково это - стоять в вечной ночи, ощупывая мир постукиванием трости и опираясь на чужой локоть? Каким должно быть доверие к проводнику, чтобы поверить ему как своему родному чувству восприятия? Это страшно, безнадежно, пугающе.

Тьма, шум ставшего вдруг чужим мира, и локоть, ведущий тебя вперёд, к тому, что ты не видишь.

Спрайт, выхватывающая узкую полосу, не справлялась с мельтешащей толпой и только сбивала лоскутами искрящихся поверхностей, всё больше и больше доводя до растерянности. Окружение превратилось в пугающий хаос шума, толчков и мешанины искр. Будь у меня возможность, я закрыл бы глаза, чтобы хоть на миг найти стабильность, но то, чем я воспринимал мир, не имело век, и мне оставалось только крепче взяться за тонкую девичью руку и не позволить себе споткнуться и упасть.

Триста метров превратились для меня в пересечённую местность, где на каждом шаге могла оказаться чья-нибудь нога или плечо. Никому по большому счёту не было дела до какого-то слепца, что пытался пройти в сутолоке рабочего дня. Остро, как в детстве, захотелось заплакать и, обняв себя за плечи руками, забиться в угол.