Сказка Заката

Вы, может, и не идиоты — это ведь просто слово такое — но вот вся ваша жизнь — идиотизм, и это уже не слово, это — диагноз. Не могу я теперь ограничиться только лишь... Не могу, ребята. Поздно...

Он вздохнул, бросил взгляд по сторонам — солнечный блик ударил ему в глаза, так, что он даже прищурился — кто-то наверху раскрыл форточку, послышалось, как по железной крыше где-то над головою заскреб коготками, захлопал крыльями, чтоб не сорваться, прилетевший голубь.

— И зря вы мне лгали про «кислоту» — я потому и не верю: помню, как это все было, и видел, какими становятся люди после... — он замялся, — ну... после меня. В них свет приходит... Если нужно, чтобы он через меня приходил, значит, так тому и быть. Плевать мне, кто что про это думает.

Братья долго молчали, рассматривая асфальт у себя под ногами. Нерыжий вынул из кармана пилочку для ногтей, повертел ее в руках, затем убрал назад. Надул щеки и медленно выпустил воздух через сложенные поцелуем губы, как показалось Николаю — с облегчением.

— Да, парень, ну ты, ничего не скажешь — кремень, — произнес он наконец с уважением. — Но попробовать-то нужно было, а? Ладно, как знаешь.

— Вообще, ты молодец, — неожиданно добавил он и улыбнулся хорошей, открытой, располагающей улыбкой.

И братья моментально скрылись с глаз, будто растворившись в пыли сонных летних переулков.

Николай стоял, задумавшись. Что же, снова ничего не произошло — так, постояли, поговорили... и все кончилось — ничем, как и в тот раз, как и... — всегда. Червячок сомнения отныне и навеки поселился у него в душе и глодал ее изнутри, причиняя почти физическую боль.

* * *

Вечером того же дня между ним и стариком состоялся разговор. Николай постучал в дверь комнаты, но не дожидаясь ответа, растворил ее и вошел, держа в руках банку варенья, батон хлеба и завернутую в хрустящую бумагу колбасу, которую оба они очень любили; имя ее ныне забылось.