Потолок одного героя

И звучно дохнул. Избежать прогулки не удалось.

— У тебя табачку там не осталось?

— О том же хотел спросить.

— Может это… ты сходишь? — обратился мой провожатый к тощему товарищу.

— Мне ещё окно сегодня подбивать, — кинжалом вычищая ногти. — Хочешь заняться?

Провожатый мой не захотел.

Мы вновь пошли. Через город. Под палящим солнцем и взглядами людей.

Бредя и шаркая ногою, поглядывая на едва бредущего, я тщетно старался уложить в своей голове произошедшее. Что произошло сегодня, и как я должен был теперь себя вести.

«Ну было и было. Никто ведь не пострадал», — вновь и вновь возвращался я к единственному разумному решенью. «В город он не входил. Стража предупреждена, так чего больше?»

В Заливе мне нужно было только закупиться, нанять человека, а сразу после можно будет отправляться дальше… На болота.

О Кранвае также лучше было пока не думать.

Солнце пекло.

Люди смотрели.

— И вечно, вечно я так попадаю! — жевал всё тоже тот же стражник.

Мы «упёрлись» в ресторан. Чуть поразмыслив над витриной, тучный мужчина с сожаленьем свернул направо. В промежутках между домами стала мелькать полуразрушенная серая стена.

В какой-то момент я понял: мне нужно по малой нужде. Пока не сильно, но… Мне было нужно!

Прохожих было очень много. И многие косились. И нигде, совершенно нигде не маячило подходящее место.

Провожатый внезапно трубно высморкался.

Я вздрогнул. И сглотнул.

Мужчина вытер нос всё тем же кружевным, но изгвазданным до невозможности платком. И вновь пошёл.

Тень небольшой церквушки впереди.

Расстелив изодранные накидки, уперевшись в них коленями, пара женщин с малыми детьми просила милостыню перед малой кружкой. По старой привычке я вгляделся в лица: щёки женщин впали, а в глазах детей маслянилась тьма.

Медальон нагрелся.

Рука сама собою несколько нервно одёрнула край панталон.

Мы вышли из тени.

Церковь осталась позади.

— … Дождь… Дождь ведь будет! — бубнил мой провожатый.

Я чуть задержался, и теперь он оказался впереди: спина мужчины вся была сыра, а шея стала бурой от прилипшей пыли. Стражник едва брел, с трудом и через силу переставляя ноги, напоминающие пару тумб.

— Ты уж прости, — не повышая голос, — что так вышло.

— Плюнь, — чуть басовито, хмуро. — И разотри. (Тусклый взгляд из-под тяжёлых век упёрся в очередной кабак). Жизнь у нас такая, что нихр*на ни сделать, ни понять нельзя. Господин.