Эпоха зверобогов

— Рюдай, уж теперь-то расслабься, в конце концов, а? — напомнила мне Рейна, семенившая за спиной.

Я остановил шаг, с рожей скудоумия по лбу себе постучав. Действительно, в край умотан, дольше полутора месяцев терпеть, раньше мы в угодья хотя бы однажды за неделю выбирались из Екатеринбурга. К слову, тоже не шибко часто.

Более не тормозя, слегка отжимаю тиски воли, удерживающие фасад человечности натянутым до предела. Немедленно в источнике первобытного могущества души приоткрылась запруда, и уже робкая её течь даровала крупицу облегчения моему чрезмерно угнетённому состоянию, как психологическому, так и физическому.

Но параллельно происходит то, что я всем сердцем ненавижу!

Кожа на теле трескается лопухами, затем исчезает шелухой в никуда, обнажая содранные до мяса жгуты красновато-бурых мышц с тонкими узорами из крови между прожилок. Мне не надо смотреть в зеркало, знаю, голова сейчас последнее место, сохранившее кожный покров, маской на половину лица до верхней губы и скул, а ниже — скалится острыми зубами лишённый щёк кошмарный рот, где только передние резцы отдалённо напоминают человеческие.

Наконец, мои глаза горят зловещим алым светом сгустившихся сосудов почти без деления на склеры с радужкой и рассечены тройными вертикальными зрачками.

Мир не видел уродливых зверобогов. Они могут внушать благоговение, восхищение, трепет, ненависть, но никогда — омерзение в смешении с ужасом. Счастливый мир не видел меня, даже вот эту «смертную» форму с жалкой долей выходной силы, тот минимальный уровень, на котором комфортно вести повседневную жизнь, просто нормально спать ночью! В стандартной реальности я такой облик едва не принял раз, когда впервые с Денежкина Камня на постель уложившись, из дурости чуть задремал.

Спасибо Рейне, почувствовала вовремя, растолкала, иначе обитатели госпиталя МЧС, куда нас спасательным вертолётом доставили, к утру с катушек бы нахрен послетали. С тех пор желанный сон, не суррогат дрянной последовательного отключения сознаний, а настоящее забытье чувств — роскошь, позволительная мне исключительно здесь, в угодьях.

Моё спасение и проклятье, моя ответственность и тюрьма, где я сам — тюремщик поневоле.

Два поворота холодного коридора привели нас к одной из четвёрки лестниц, тянувшихся вдоль внешних рёбер центрального зала ввысь, на плане как бы пересекая тот диагоналями. У проёма активно сквозило морозным свежим воздухом, а наверху блёкло просвечивал выход.