Эпоха зверобогов

— Ма-а-ам, за дубину меня не держи, а? Не собираюсь я ко всяким небожительницам подкатывать, мордой не вышел.

— Эй, как так, не вышел?! — якобы сурово переспросила она. — Всё у моего сына прекрасно с лицом, девицы, сражённые, штабелями падать должны! — и пальцами напрочь разворошила мне волосы. После чего вздохнула обеспокоенно. — Прекрасно, за исключением этих жутких синяков под глазами. Рюдай, до сих пор никак в режим не войдёшь, да?

Кое-как отвоевав права на свои патлы, я причесал те обратно пятернёй назад.

— Действительно, высыпаюсь пока не особо, но это устаканится. Ладно, к себе пойду, переоденусь, — и сбежал, пока опекой не задушили.

Спустя полчаса дед, лениво набивавший трубку табаком под мерные звуки маминой готовки, задал ожидаемое:

— А куда это Рейна прям перед ужином ускакала?

Стоически я приготовился развешивать отборную лапшу…

***

Перестук колёсных пар вечернего поезда Киотской линии мог убаюкать немало пассажиров, если бы не изрядная переполненность вагонов. Час пик понедельника, люди возвращаются с работы, причём в составах, следующих из Осаки, ситуация должна быть заметно хуже.

Но этот, к счастью, направлен в обратную сторону, и внутри пока хватает места, чтобы нормально стоять, не толкаясь локтями.

Похожие мысли потоком вымело из головы девушки в серой толстовке с массивной молнией-застёжкой, когда та ощутила через джинсовую ткань чужое настойчивое прикосновение к своим ягодицам. Она обернулась, яростно зыркнув из-под накинутого капюшона. Позади сыскался неопрятного вида клерк средних лет с осунувшимся лицом.

Медленно, практически нехотя он одёрнул вытянутую к низу руку и изобразил мимикой полную непричастность.

Девушка сосредоточилась, ничьё внимание сейчас не было направлено в их сторону. И тогда, зло скрипнув зубами, она зашептала:

— Ты.

На ближайшей остановке ты выйдешь. Ты молча дождёшься подхода очередного поезда. Ты прыгнешь прямиком ему под колёса.

Этот гипнотический голос на неведомом языке, казалось, звучал эхом в черепе мужчины, чётко и ясно, подобно откровению свыше.

Каждое слово загоралось безусловной истиной, абсолютным императивом. Глаза пассажира остекленели, кровь забилась в его висках, а нервы прострелило вспышкой боли, но та никак не отразилась внешне. Тихо и спокойно клерк переместился к дверям вагона.

Вскоре он ступил на перрон, не способный помыслить ни о чём ином, кроме приказа. Его взгляд жадно прикипел к информационному табло, мозг же механически отсчитывал секунды.