Молчание Сабрины

»

В вагоне же сцена с участием трех человек и одного мешка с куклой внутри возымела продолжение:

– Эй, ты! – Склочный Гуффин явно не собирался так просто оставлять инцидент с задеванием локтем. – Грязнуля-заморыш! Да-да, ты – заморыш! Не прикидывайся, что не понял! Хватит глазеть в окно! С тобой говорят! Ты только глянь на него, Фортт! И кто это в наше-то время носит костюмы, пошитые из обивки кресел? Старухи из Сонного района?

– Оставь его, Гуффин! – прошептал распалившемуся спутнику Фортт, склонившись к самому его уху.

Гуффина эти слова, видимо, не на шутку испугали, и он спешно пошел на попятную: помимо склонности задирать людей, хороший шут умеет мастерски увиливать от драк, в которых не силен:

– Ладно, мистер, уж не обессудьте, – пробормотал он. – Мое трамвайное безрассудство не выдерживает никакой критики. Не стоило мне грубить – просто плохой день, понимаете? Уверен, вы не обиделись и не броситесь на меня с вашим чудесным ножичком – я же вижу, что вы выше этого, как фонарный столб – выше карлика.

Человек, к которому были обращены все эти излияния, остался все также безразличен. Должно быть, он воспринимал их лишь как назойливое жужжание где-то на грани слуха. Назойливое жужжание, в свою очередь, все не прекращалось:

– Вы это… э-э-э… и дальше смотрите себе в окно – вдруг чего-то интересного там увидите. Ну а я… я предлагаю оставить наши взаимные дрязги в прошлом. Я не в обиде. Это ведь габенский трамвай – здесь может случиться все, что угодно: толкнут, плюнут, ткнут локтем, по ногам потопчутся, в лучшем случае – присядут на коленки.

– Это ты уже перегнул, – сказал спутнику Фортт. – Шуты не извиняются, забыл?

– Извиняются, – хмуро ответил Гуффин. – Когда рискуют получить ножом. А чем мне ему прикажешь отвечать: глупой шуткой? дурным вкусом?

– Этому типу до тебя нет никакого дела, – заметил Фортт.

Шуты поспешно уселись. Мешок Гуффин при этом поставил прямо на пол.

Трамвай трясся, как больной в судорогах, его дрожь передалась и кукле.

Сабрина увеличила дыру и увидела полутемный салон, в котором горел лишь один фонарь – да и тот был возле кабины трамвайщика.