А-Два

Стремительные, но тесные и тряские, аэропланы, возили почту и тех, кто ее сопровождал, живые же люди, не обремененные излишней срочностью важных дел, в массе своей предпочитали медлительные, но комфортабельные и безопасные, дирижабли.

И первые, и вторые требовали специальной инфраструктуры: взлетно-посадочных полос, причальных мачт, пассажирских и грузовых терминалов, и очень скоро воздушный транспорт стал преобладать, а наземные его собратья были ограничены местными перевозками. В самом деле, не гонять же небесный лайнер из города воинской славы Колпино в город-герой Ленинград: тут достаточно и эслектрички, и даже эсобуса.

Ленинградские вокзалы функционально переместились поближе к воздушным портам, слившись с последними в огромные (в смысле размеров) и удобные (в плане пересадок) транспортные узлы. Здания же вокзалов остались на своих местах: вокзал Московский стал огромным универмагом, Витебский — транспортным музеем, Финляндский — снова музеем, но уже Революции, с Балтийского по-прежнему уходили эслектрички и другой полезный местный транспорт, а самый интересный вокзал, Варшавский, обратился современным кинотеатром.

Еще именно в этом, последнем по списку, но не по значимости, бывшем вокзале, располагалась одна из огромного количества малых контор, входивших в Контору большую. Следственное управление всемогущего КГБ занимало весь третий этаж, частично скрытый в складке пространства, частично — взирающий на мир с обращенного на север фасада ехидным оком огромного круглого витража.

Ровно за этим самым витражом располагался один кабинет: не очень большой, но очень важный. Волей и непростым нравом одного из начальников, распоряжавшихся кабинетом, столичного варяга, за помещением закрепилось особое название: его называли «вербовошная», с очевидным московским шиком меняя один шипящий согласный звук на другой. Конечно, собственно вербовку в этой комнате никто никогда не проводил: посторонние, из которых, как правило, и вербуются нужные стране агенты, доступа в комнату не имели, зато сами решения о вербовке, особой игре и других интересных советскому государству вещах, очень часто принимались именно там.

Старший майор уютно устроился в неглубоком кресле, постаравшись сесть так, чтобы из всего многообразия цветных бликов, оконный витраж отбрасывал на его лицо именно солнечно-желтый. На душе товарища Эпштейна был мир, мир был и на его лице: пожилые и опытные чекисты вообще редко переживают, пусть и по серьезным поводам.