Где бы ты ни был

Стучусь, как обычно, к нему в калитку, и, как всегда, он вприпрыжку ко мне выбегает и стискивает в своих объятиях так, что дышать невозможно. А потом, обнимая своей ручищей, заводит в дом. Я сначала не понял, что у него в доме изменилось, как-то уютнее стало… Тут из кухни вышла женщина. Чёрт возьми, таких красавиц я никогда не видел! Пшеничного цвета волосы, едва доходящие до плеч и слегка завивающиеся на концах, немного вытянутое лицо, аккуратный рот, немного вздёрнутый вверх небольшой нос и властные изумрудного цвета глаза… Все бабы, которых я видел и считал привлекательными, просто меркнут рядом с ней.

— Знакомься, Андрюх. Это Ангелина, моя жена, — сказал Ваня, и, хлопнув меня по плечу, продолжил: — А это Андрей, мой лучший друг. Мы с ним вместе учились в университете. Помнишь, я рассказывал?

— Помню, очень приятно, — ответила Ангелина и, улыбнувшись, кивнула головой. — Обед будет готов минут через двадцать. А как называются ваши косички?

— Э-э-э… Дреды, — промямлил я.

— Точно, — она ещё раз улыбнулась и сказала Ваньке: — Ладно, я иду на кухню, а ты не дай гостю заскучать.

У меня был только один вопрос:

— Как? Как ты умудрился отхватить себе такую бабу? Ты же чёртов социопат, живёшь в глуши, ни с кем не разговариваешь. Как?

— Долго рассказывать, — говорит. — Тут без чуда не обошлось.

Ладно, думаю, не хочет рассказывать — не надо. Погостил я у него пару деньков, на рыбалку с ним сходил, за грибами, и уехал.

В следующий раз я приехал к нему только через полгода. Ванька с порога огорошил меня новостью:

— А я скоро папой стану!

Ого! Ай да Ваня! Безмерно я был рад за друга.

Мы сидели на крыльце в плетёных креслах и пили тот самый дешёвый коньяк, как в студенческие времена. От мыслей об этом обдолбанном придурке я немного приуныл. Видать, у меня это было на роже написано, потому что Ванёк у меня спросил:

— Ну, дружище, чего расклеился?

Я ему и рассказал о проблемах с группой.

— Всю жизнь жил один, а сейчас мне чего-то не хватает. Бабу мне надо, наверное.

— Эх, Андрюха, — сказал мой кореш, разливая по рюмкам остатки коньяка. — Не парься. Мне сначала тоже здесь несладко было. Поговорить не с кем и всё такое. Я даже дневник начал писать, чтобы не одичать вконец. Кстати, очень помогает. А по поводу женщин… Само придёт, когда надо.

— Ладно уж, — говорю, — как-нибудь переживу.