Свитки Серафима

Рубашка не прикрывала маленьких аккуратных коленок, в распахнутом вороте виднелась ямка на шее и трогательные косточки ключиц, совсем девичьих, если бы не внушительные округлости ниже. Несомненно, за последние годы Оксана расцвела, наполнилась женской силой, подобной омуту, куда захотелось нырнуть разом, раствориться хотя бы на время.

Алексей подался к зовущему его телу, не думая о том, что будет после. Здесь и сейчас она была нужна ему. Он желал этого с первой секунды, как увидел Ксану в ресторане вокзала. Так сладко было получить желаемое, прижать, полностью присвоить себе.

Она изгибалась ласковой кошкой в его руках, послушно и умело; звала за собой голосом древнейшего из инстинктов, — полностью раскованная и свободная. Алексей не помнил, была ли она такой раньше, но ему нравилось, как жадно Ксана утоляла их общую жажду.

Жалобно поскрипывал диван. Одежда на полу сиротливо жалась к ножке стула. Это был настоящий взрыв сразу всех чувств, уносящий и незначительную мысль мощным потоком, сминая логику.

Оглушённый Алексей не обращал внимания на то, как тихонечко ноет в груди, обретённое после видения, веретено силы. Он всё яростнее удерживал, подминал под себя легко поддающуюся Ксану, вдыхал острый осенний аромат влажных волос и свежесть кожи. Она же открыто и просто позволяла брать себя.

Пройдя пик, они немедленно распались на две части, бывшие когда-то целым. Обнажённая спина Оксаны белым пятном мелькнула в полутьме. Она ушла в ванную, а Алексей, всё ещё без единой мысли, восстанавливал дыхание, удовлетворённо переживая опустошение.

Историк не заметил, как навалился быстрый и неглубокий сон.

Неизвестно, сколько прошло времени. Вынырнув из полудрёмы, он понял — руки больше не сжимают в объятиях гибкое тело, что уже казалось привычным. За окном чуть посветлело и дождь прекратился. Свет из коридора косо ложился на пол в проёме двери. Там двигалась тень. Протерев глаза, Алексей рассмотрел Оксану, торопливо копающуюся в раскрытом чемодане деда. Она была полностью одета.

Тонкий плащик оставался влажным и немного помялся.

Протрезвел от сладкого хмеля он сразу. Точно ужалило острой иголкой под рёбра. Обжог изнутри огонь, бывший когда-то просто тёплым солнцем. Незнакомая прежде сталь собрала разрозненные осколки души. Укусив себя за нижнюю губу, Алексей окончательно вернул реальность. Следом родилась злость. На себя.

«Наивный идиот! Как же легко тебя оказалось провести», — он мысленно добавил и другие, более крепкие выражения.