Свитки Серафима

— Одумайся, ты ли это говоришь?! – изумился Серафим. – Не тебя ли обвиняли в знакомстве с сатаной? Не становись подобным слепым душой людям. Кто дар имеет и следует по пути, никогда не осудит. А только всегда поймёт собрата. Тебя странник по-своему одарил, а девушку иначе.

— Неженское это дело, — проворчал Андрий. – С деревом ремесленничать.

Серафим только головой покачал и ответил, как разумел:

— Нет мужских или женских дел. Есть дела, которые человек способен выполнять, либо неспособен. Дар не имеет рода или возраста.

Застыдился богомаз, аж лицо покраснело.

— Ты мудр, Серафим, — поклонился он. – И, как всегда, прав. Мне совестно, что я плохо подумал об Аксинье.

— Аксинья? – удивился послушник, впервые узнав имя девушки.

— Её имя. Ты не знал?

— Я не спрашивал, — тихо улыбнулся Серафим.

Тем же вечером, встретив Аксинью во дворе, он поблагодарил её за придумку. Девушка в ответ кивнула и впервые чуть улыбнулась, на зарумянившихся щеках показались ямочки. Не просто было Серафиму перестать смотреть на сестру по дару, чьи глаза сияли живой силой. Он и сам будто становился сильнее рядом с Аксиньей. В мыслях приближал время главного служения.

Готов ли? Сомнения завладели сердцем.

— Недолго ждать осталось, — дева коснулась пальцами руки Серафима.

Долго Серафим не отводил взгляда от тонких пальцев, израненных ножом и грубым деревом. Не жалела себя в деле Аксинья. Всё понимала. По краю тумана памяти прошла Василинка. Чужая совсем, обиженная на жениха, который странные дела затеял. Кому в голову придёт рваться в дорогу перед свадьбой и сытой жизнью до старости? Другой была Аксинья. Такая бы отпустила, а то и не убоялась вместе в неизведанное отправиться. Спокойно и светло сделалось Серафиму.

Несколько дней прошло, и однажды ночью отшельник увидел зарево над рощей. Разбудил Андрия, да остальных братьев общины. Побежали на место пожарища. Очень скоро увидели, как догорали ветряк и часть жёлоба. Огонь дымно пожирал дерево, тихо потрескивал. Затушили, залили из источника.

— Зачем мне нет покоя?

Аксинья стояла позади, не двигалась, руки безвольно повисли, словно переломанные. Пальцы подрагивали от сдерживаемого рыдания.