Агент санитарной службы

Мне тогда лет пять исполнилось или шесть. Неподалёку было имение родителей, и мы ездили сюда в гости, пока не перебрались в столицу.

Я почувствовал, как горечь подступила к горлу. Всё ведь изувечили, вытоптали… и не кто-то со стороны. Сами. Что делала в это время Канцелярия? Зачем тогда она, вообще, нужна?!

С балкона я хорошо видел далёкий-далёкий горизонт и разноцветные куски полей с бегущими по ним тенями от облаков. В ушах звучал тихий голос Анастасиса: «Ты Канцелярии служишь, а я – нет... В себе опомнишься – не так запоёшь».

Я всё смотрел на горизонт и сквозь яркие краски сентября видел череду знакомых лиц: юных и совсем старых, живых и ушедших. Может быть, в этом мало пользы и совсем нет смысла, но я – всё ещё агент Санитарной службы.

Очередная тучка набежала на солнце, всё сразу потускнело, я вернулся в гостиную. Наискось к балкону стоял большой мольберт – кажется, такие называют студийными, а на нём… Я подошёл ближе и хмыкнул. В общем, покойный Стаканов был, наверно, прав. Это не картина безоблачного неба, это – синий квадрат, причём пока ещё без рамы.

Тем временем, тучка умчалась. Краски приобрели другой оттенок. Пожалуй – это был всё-таки не синий, а голубой квадрат, хотя... я подошёл ещё ближе. Потом отступил… поморгал и, не отрывая глаз от картины, опустился в кресло. Это было небо. Нормальное небо Средней полосы, не ледяное – северное, не ярко-сочное – тёплых морей, а самое обычное наше сине-голубое, бесконечно высокое и живое.

Белый с кружевами зонт загораживает солнце.

Мы торопимся. Тропинка петляет, и до дома, наверно, больше версты. Над нами сияющее огромное небо, но раскаты грома всё ближе и отчётливей. Я оглядываюсь. Облако с ослепительно-белой вершиной книзу тускнеет, наливается свинцом, превращаясь в сизую черноту. Под ним тьма, она мчится за нами. «Мам, а мы успеем? – Конечно, сынок. Конечно, успеем».

Я достал из кобуры вальтер. Если сегодня предстану перед трибуналом, Канцелярия будет знать всё, что известно мне, ещё до заката Солнца. И не придут сюда уборщики, не ускользнёт снова Анастасис, не выроет ядовитые свои габалы…

С улицы послышался быстрый топот детских ног, звук падения, пауза… и рёв.

Так плачет малыш от испуга и боли, когда, всё-таки, больше испуга. Женский голос ласково сказал что-то, пропел короткую песенку. Плач утих.

Ты не прав, художник. Небо не продаётся не потому, что нет покупателей, а потому что – не продаётся.

Детский голос, в котором ещё слышались слёзы, о чём-то спросил.