Агент санитарной службы

– Ну что вы, Вероника Никитична, – запричитал Горелов, протискиваясь мимо меня, – ну разве можно так? Ведь и не ладил он с вами и птиц ваших не любил…

– А теперь умер! – простонала женщина, в её голосе слышалась неизбывная тоска. – И не поправишь ничего.

– Так и поправлять нечего. – Горелов с трудом помог ей подняться. – Отошёл человек в мир иной. Может, ему там и лучше будет. Правильно я говорю, Пётр Петрович? – неожиданно повернулся он ко мне.

– Мир един, – возразил я, присаживаясь на корточки около головы покойника.

– Долго объяснять, но – един.

– Это – Пётр Петрович, – представил меня Горелов, – из органов. А это, – он кивнул на переставшую рыдать женщину, – Вероника Никитична, медсестра здешняя.

Я осторожно отвернул простыню. Стаканов лежал навзничь, уставившись мёртвыми глазами в потолок, с застывшей на лице детской обидой. Расстёгнутый халат открывал залитую кровью грудь, с чёрной раной напротив сердца.

– Огнестрел, – я присмотрелся, – с близкого расстояния, но не в упор.

– Я тоже так думаю, – откликнулся Горелов.

– Издалека тут неоткуда. Стаканов дверь открыл, да сразу и поймал пулю-то.

«Ну вот и гонец, – подумал я, кладя левую ладонь на лоб покойника. – Сейчас послание отправим, через сорок дней Канцелярия получит, примет к сведению, покивает, хотя к тому времени и без меня всё знать будет. Альбер, наверняка, депеши слал и про габалу, и про оборотня. Гонцов у него полно было, да и сам уж пятый день как в пути.

– Около двух с половиной часов назад убит, может чуть больше, – неверно истолковал мой жест Горелов.

– Свидетель имеется. Здешний швейцар по фамилии Калинин помогал Стаканову до номера добраться и в суете забыл, не поверите, каску строительную в коридоре на подоконнике. Потом он, значит, спохватился, по дороге в незакрытую дверь к Стаканову заглянул, ну и сами понимаете, чего увидел. Так что время убийства мы с точностью до тридцати минут знаем.

– А кстати, Андрей Прохорович, где Ваш судмедэксперт?

– В декрет собирается, по таким делам категорически не ездит.

Другого нет.

Я закончил послание, снова прикрыл покойника простынёй и поднялся, стараясь не наступить в лужу. Первые солнечные лучи, протиснувшись в щель между портьерами, высекли на ней узкую, ярко-бардовую дорожку.

– Пустой совсем! – тихо промолвила Вероника Никитична.

Она смотрела на меня с печалью и состраданием, как на тяжелобольного. Один из моих оберегов – браслет на запястье – очнулся от спячки и задёргался, пытаясь долезть до локтя.