Свора певчих

На вопрос, когда возвратятся Рене с отцом, женщина пожала плечами.

— Это мужские дела. Я знаю, ты многое пережила за последние двое суток. Все мы скорбим вместе с Вильнёвом — случившаяся трагедия ужасает. Ты отдыхай. Набирайся сил, выспись. А когда будешь готова — вернутся и они, — Инга осторожно обняла девушку, проводя рукой по её волосам, шепча, — всё будет хорошо, милая. Тебя никто не тронет. Ты, наконец-то, дома.

* * *

Она плохо спала. Слишком мягкая постель, слишком тихий дом. С улицы не доносилось ни звука, не было привычной трамвайной трели, разговоров ночных гуляк, шума автомобильных шин, гомона никогда не спящей улицы.

Каждый раз, когда глаза закрывались, что-то заставляло её подскочить, оглядываясь, будто вокруг всё пылает огнём. Она заново переживала последние дни. Заново чувствовала запах из пасти морликая, заново ощущала цепь на своей шее и вновь пыталась вырваться из пут.

Оставленные стеклом царапины на животе ныли, а плечо жутко болело от удара. И она чувствовала то невыносимое давление, что пригибало к земле, сводя мышцы судорогой.

Перед глазами вставало самодовольное лицо Ульриха, высокомерно глядящего на неё. Как же её бесило, что он посмел так говорить о её семье и о ней самой! Она представляла, как стирает птичьими когтями ухмылку с его губ, навсегда искажая ненавистное лицо. И отец… этот холодный, чёрствый сэв, в котором не было ни капли любви к собственному сыну! Как смел он бросить его во́ронам на съедение? Как мог он допустить такое?!

Она ворочалась до самого утра, пока не услышала снизу шум, а потом полоска света прошлась по её комнате, и она увидела фигуру брата на пороге спальни.

— Рене!

Он шире открыл дверь и зашёл внутрь, ступая медленно, идя, как если в его спину вставили металлический штырь. Но всё равно, присаживаясь на кровать и беря девушку за руку, Рене улыбался с заботой, без всякой тяжести.

— Почему-то так и думал, что ты не будешь спать, — негромко произнёс он, сжимая её ладонь. — Я лишь хотел удостовериться, что с тобой всё хорошо.

— Лучше скажи как ты? Этот пресс…

— Называется Ангельская длань. Чертовски больно, но лучше так, чем быть исключённым из академии, — кривая усмешка и немного печали — Рене не хотел показывать, как на самом деле тяжело ему всё это далось. — То, что ты сделала, было невообразимо.