Что если

Все бы хорошо, если бы он не разматывал этот чертов шарф, не телепортировался и не заговаривал с чужаками.

— Никогда не показывай им страха, — сказал Азазель.

— Я Курт, — сказал смущенный вниманием мальчик. — Курт Вагнер.

Азазель поморщился. Дело прошлое, незачем было оставлять Курту имя покойного барона. Все равно после бегства Рейвен Азазель побывал там и позаботился обо всех, испугавших его женщину и сына. Ни к чему Курту это имя. Но взял — пусть играется.

— А вы к маме? — спросил Курт. — Вы станете нашим папой?

— Нет, — нахмурился Азазель.

— Мой папа умер, — вздохнул Курт, — Он теперь на небесах. Я хочу папу. Я молюсь за него вечером.

Этого еще не хватало. Курта зачали в церкви, на оскверненном алтаре, и вдруг — молиться. Даже маскировка под обычного человека должна иметь пределы.

— Черта с два он на небесах, — сказал Азазель, — Я знал твоего отца и знаю, где он. Не надо больше за него молиться.

Большие желтые глаза стали круглыми от страха.

— Врете, — сказал он с надеждой.

— Зачем мне? — удивился Азазель. — Можешь спросить у Маргали. Твоему отцу нечего делать в Раю.

— А где тогда? — Азазель производил впечатление человека, знающего, о чем говорит, и Курт ему почему-то верил. — В аду?

— Вроде того, — серьезно кивнул Азазель. — Такой уж он.

Курт зажмурился. Его пугали адом старшие ребята. Неприятное местечко.

— Ему там плохо?

— Скучно, — признался Азазель.

— Я вырасту и спасу его, — пообещал Курт, и Азазель едва сдержался, чтоб не расхохотаться. — Приду в ад и задам там всем. И мы с папой пойдем себе. Играть в пиратов!

— Его любимая игра, — одобрил Азазель. — Погоди-ка.

Он встал и отстегнул от пояса длинный кинжал с изогнутой рукоятью. Прошептал над ним заклинание, чтоб Курт не порезался и не прикончил кого-нибудь в ближайшую пару-тройку лет, и протянул мальчику.

— Вот, — сказал он недоверчиво отшатнувшемуся сыну.

Фраза была узнаваема по множеству фильмов, которые Курт смотрел, тайком проникая в кинозалы и прячась в тенях во время сеансов. Настолько узнаваема, он настолько часто о ней мечтал, что теперь сразу же поверил и, схватив кинжал, прижал к груди. Для него клинок по размеру был все равно что сабля. Маргали будет ругаться, но не посмеет отнять.